Как избавиться вони изо рта в домашних условиях


Как избавиться вони изо рта в домашних условиях

Как избавиться вони изо рта в домашних условиях

Как избавиться вони изо рта в домашних условиях



ru] (пер.


От автора

Как-то прошлой осенью зашел ко мне сын мой Питер и рассказал, что он только что слушал по радио сказку о бедных сиротках, братике и сестричке, которые претерпели множество превратностей судьбы, а затем зажили припеваючи и жили долго и счастливо. Древний сказочный сюжет.

— Почему бы тебе не сочинить что-нибудь в таком духе? — спросил он меня.

— Надо же, какое совпадение, — ответила я, — я как раз и пишу именно такую сказку, и уже почти окончила ее.

Подобного рода случаи нередки в семьях, но в рабочих лабораториях и кабинетах происходят гораздо реже.

«Маара и Данн» представляет собой переработку древнего сюжета не только европейских сказок, но и эпоса иных народов — большинства культур мира.

Действие происходит в далеком будущем в Африке, которую я называю Ифриком, ибо краткое «а» вполне может трансформироваться в «и».

На Северное полушарие надвинулся ледниковый период.

Не может быть, что я единственная личность на земном шаре, которая, услышав о том, что северная часть глобуса когда-то в будущем окажется покрытой слоем льда толщиною в мили, задрожит не от воображаемых пронизывающих холодных ветров — ибо каждый из нас снабжен могучим талисманом выживания, заклинанием «такое со мной приключиться не может»; этот талисман дает нам возможность спокойно размышлять о предстоящих планете невзгодах, — а от мысли, что однажды в будущем, через тысячи лет, наши потомки, возможно, скажут: «За двенадцать тысяч лет, прошедших между двумя ледниковыми периодами, история человечества совершила долгий путь от варварства до высот культуры», — а все наши достижения, все цивилизации и языки, города и навыки, открытия и изобретения, предприятия промышленные и сельскохозяйственные, леса, птицы, звери, на защиту которых от самих себя мы вставали грудью, окажутся сведены к кратким хроникам, к параграфу в учебнике истории.

Составит ли промежуток между обледенениями пятнадцать тысяч лет, больше или меньше… Специалисты утверждают, что средний срок мы уже перешагнули, час уже пробил, глобальное похолодание может начаться и через год, и через тысячу.

Роман «Маара и Данн» представляет собой попытку представить, что произойдет, когда лед двинется на юг и жизнь должна будет отступить к экватору и южнее. Опыт исследований прошлого помогает создать модель событий. Во время наиболее жестокого предыдущего оледенения Средиземное море пересохло. При потеплениях, когда лед отступал, неандертальцы возвращались с юга в свои еще не прогретые долины. К чему бы им возвращаться, если бы они не воспринимали жизнь на юге как изгнание?

Возможно, неандертальцы и есть наши древние предки, завещавшие нам свою удивительную приспособляемость, способность жить и выживать в любом климате, выносливость и упорство. Мне нравится размышлять об этих отважных льдопроходцах, внимательно следящих за движением ледяных гор.

Апрель 1998 г.


1

События, которые эта сначала девочка, затем девушка, а потом уже молодая женщина пыталась вспомнить, не отличались сложностью или запутанностью. Ее тащили куда-то сквозь ночную тьму: то несли на руках, то вели за руку. Не видать ни зги, лишь звезды в бездонном небе. Потом впихнули в какое-то помещение и приказали помалкивать. И исчезли. Она не запомнила, даже не заметила лиц — слишком все спешно, скомканно происходило, — но понимала, что это ее люди, ее народ. Комната совершенно чужая, незнакомая, каменный мешок. В центре какая-то конструкция из камней, вроде стола. Всю свою жизнь она видела такие дома. В них жили скальные люди, чужаки. Взаимное презрение. Она часто видела скальных людей на дорогах. Те прятались, когда видели людей ее народа. Она приучилась не любить скальных людей, боялась их, считала уродами и не слишком к ним присматривалась.

Одна в большой пустой комнате. Вода! Где у них вода? Она принялась искать воду. Но в комнате воды не оказалось. На столе ничего, кроме огарка свечи, торчавшего из лужицы собственного расплава и грозившего вскоре угаснуть. Где ее брат, ее маленький братик? И его тоже тащили сквозь тьму, она знала это. Она звала его, когда ее схватили и унесли из дому — спасли, как она сразу же поняла. Рука несущего зажала ей рот: «Тихо!» Она слышала голос брата, и когда он внезапно смолк, то поняла, что и ему на рот опустилась чья-то рука.

Ее лихорадило, бросало в жар, и непонятно ей было, то ли это болезнь, то ли мучает беспокойство за судьбу брата. Она подошла к тому месту в стене, в которое ее впихнули, — к камню, передвигавшемуся по неглубокой канавке и служившему дверью. Тяжелым оказался этот камень, и она уже отчаялась сдвинуть его, как вдруг он сам собою подался прочь и к ней с воплем бросился брат. От его крика у нее похолодела спина. Она обняла его и увидела за ним мужчину, который, глядя на нее, поднес одну руку ко рту, другою указывая на ребенка: «Тихо, тихо!» Она моментально зажала разинутый рот братишки, ощутила его зубы в ладони, но руки не отдернула, лишь отшатнулась и прижалась к стене, чтобы выдержать его вес.

— Ш-ш-ш-ш, тише, тише! — И припугнула его — и себя тоже: — А то сейчас злой дядька прибежит!

Брат затих, прижался к ней крепче, дрожа всем телом. Мужчина, доставивший мальчика, не остался в хижине, он о чем-то шептался с какими-то невидимыми в темноте людьми. Вошел еще кто-то, и она чуть не вскрикнула, ибо ей показалось, что вошедший и есть тот самый злой дядька, которым она пугала брата. Но нет, он только похож на того, злого… Она, собственно, даже успела издать звук, завопила было, но только пискнула, вовремя заткнув себе рот ладошкой.

— Я думала… я думала… — бормотала она.

— Нет, это был мой брат, Гарт.

На нем, как и на том, черно-красная рубаха, которую он тут же стащил с себя, оставшись совершенно голым, как делали ее отец и братья, когда готовились к ритуалам. Но отец и братья украшали себя множеством золотых подвесок, браслетов на запястьях и лодыжках, так что голыми не казались. Однако пришелец выглядел таким же утомленным, как отец и братья, а когда он отвернулся, надевая другую, принесенную с собою тунику, она увидела на его спине рубцы от ударов бичом; некоторые еще кровоточили, другие уже затянулись, подсохли. Он натянул через голову длинную, мешком, бурую рубаху, и она опять с трудом подавила крик: такие рубахи-мешки носили скальные люди. Он стоял перед нею, подпоясываясь тряпицею такого же буро-коричневого цвета. Стоял, пристально глядя на нее, а потом перевел взгляд на ее брата. Как будто почуяв взгляд, мальчик поднял голову и взвыл; так собака воет на луну. Она снова зажала брату рот, не той рукой, ладонь которой он уже прокусил до крови, а другой, неповрежденной. И прошептала:

— Не бойся, это не тот человек, это его брат. Это не злой дядька.

Но тело малыша по-прежнему дрожало, и она испугалась, как бы с ним не случился припадок… Вдруг он умрет! Она повернула голову мальчика к себе, уткнула его носом в свое плечо, обняла обеими руками.

Долго, не один день, они оба, она и брат, находились у себя дома, в одной и той же комнате, и тот, другой, злой дядька, похожий на этого, их допрашивал. В комнате были и еще люди, все в длинных черно-красных туниках. Она и брат находились в центре внимания. Все глазели на них, но вопросы задавал лишь этот, злой, физиономия которого въелась ей в память и все еще жгла сознание. Она усиленно заморгала, чтобы прогнать лицо обидчика и увидеть лицо того человека, в котором она почувствовала друга. Злой задавал вопросы снова и снова, расспрашивал о семье, о ближайших родственниках. Сначала она отвечала, потому что не знала, что перед ней враг. Но потом злой дядька схватил кнут и пригрозил вздуть их обоих, если не будут отвечать как следует. Одна из присутствующих женщин закричала на него, к ней присоединилась вторая. Но он зло прикрикнул на обеих и щелкнул кнутом, угрожая им. Вся беда была в том, что она не знала ответов на его вопросы. Отвечать приходилось ей, потому что брат ее, вне себя от испуга, только трясся, визжал и рыдал, прижавшись к сестренке. Эти злые люди — возможно, их дальние родственники, потому что она даже лица некоторых припомнила, — хотели знать, кто их посещал, кто ночевал в их доме, о чем ее родители с ними говорили, что обсуждали, планировали… Откуда ей это знать? Так много народу приходило и уходило. И слуги сновали все время, все равно что друзья. Однажды она принялась рассказывать о домоправителе, которому мать давала разные указания по ведению хозяйства, но оказалось, что злого эта тема совершенно не интересовала; он подался вперед и заорал на нее так, что у нее со страху помутилось сознание. Последнее, что она запомнила, — гнилая вонь из его рта и багровая бьющаяся жилка на лбу. Наступила тьма, а когда она очнулась, то увидела, что все вокруг перепуганы, даже сам этот злой. После этого она вообще не могла отвечать, у нее онемел язык; кроме того, мучила жажда. Она увидела на столе кувшин и вежливо, как только могла, попросила: «Пить, пожалуйста!» Злой тут же увидел новую возможность. Он принялся переливать воду из кувшина в плошку и обратно, но не дал ей ни капли. Новая система допроса его развлекла и позабавила. Он наблюдал за струйкой воды, с наслаждением пил, хлюпая и причмокивая, то и дело поглядывал на кнут, перекладывая его, играя, помахивая им в воздухе. И спрашивал, спрашивал, спрашивал… задавал вопросы, на которые у нее не было ответов. Затем она услышала снаружи шум, возбужденные голоса, крики, ругань… Люди в комнате переглянулись и, не сговариваясь, рванулись ко второму выходу, к кладовым, позабыв про детей. Она бросилась к кувшину, но тут в комнату ворвались другие люди. Увидев их коричневые рубахи, она сперва подумала, что это скальные, но тут же поняла, что перед ней свои: стройные, высокие, красивые. Их с братом схватили, приказали молчать и понесли прочь, бегом, под прыгающими в небе звездами. И вот они оказались в хижине скального народа.

— Пить, — просипела она, обращаясь к этому человеку.

Его как будто развеселила ее просьба. Так люди улыбаются, когда их просят о чем-то невозможном, невыполнимом. Она сразу поняла, о чем он подумал. Рассудок ее действовал четко, безотказно. Она и потом, по прошествии долгого времени, могла вспомнить его лицо — доброжелательное лицо, отеческое, можно сказать, но на лице этом мелькнула улыбка сожаления: «Нет, нет, потом…» Вокруг столько опасностей, многое сейчас важнее жажды. Больше ничего она не смогла запомнить с такою ясностью.

— Подожди, — сказал он и подошел к дверному проему, к камню, отгораживавшему их от тьмы, полной врагов. Оттолкнув камень, он пробормотал что-то кому-то, находившемуся снаружи. Что-то о воде. Кто там, в ночи? Сколько их? Он вернулся от двери с чашкой.

— Пей. Осторожно, воды мало.

Мальчик ожил, рванулся из ее рук, схватил чашку, присосался к ней, жадно фыркая, хлюпая и рыча, как звереныш… чашка выскользнула из его трясущихся рук, и большая часть воды вылилась на каменный пол. Он опять взвыл, она снова зажала братишке рот и уткнула его лицом в свое плечо. Воды ей самой не досталось ни капли, но мужчина, отвернувшийся в это время к двери и плотно ее закрывший, не заметил происшедшего. Она ощущала жжение в глазах, горло ее казалось забитым горячим песком, слез, чтобы заплакать, не было. Тело горело от иссушенности. А мужчина присел перед нею и заговорил. И то, что он ей говорил, она отчаянно пыталась вспомнить впоследствии до мельчайших подробностей, ибо об этом она хотела знать все и в деталях.

Начало она усвоила. Она и так знала, что дела идут из рук вон плохо, все хуже и хуже. Кто ж этого не знал… И родители об этом толковали, и сама она замечала, как меняется погода. Сушь наступала, дожди шли реже, жиже, воды не хватало. Хлопот полон рот со скальными людьми, а тут еще войны между племенами, родами и даже внутри родов — и даже семей. Ведь этот человек и его брат — враги.

Ее собственный брат тем временем обмяк, как будто заснул. Но девочка понимала, что он не спит, что он ослабел, им овладел своеобразный ступор, реакция на пережитые перегрузки, выносить которые детский организм более не мог. Время от времени тело малыша дергалось, руки все время тянули ее вниз, братишка казался ей все более тяжкой ношей. Как она не рухнула… Он и дома все время висел на ней как приклеенный, дрожал, трясся, вопил, затем молчал, после того, как злой ударил его и гаркнул: «Заткнись!» И снова он висит на ней, а она смотрит поверх его головы в лицо мужчины, лицо изможденное, исхудавшее. Мужчина тоже голоден, его мучает боль в исполосованной спине, мучает жажда. Губы его быстро шевелятся, он что-то ей говорит. На губах серая запекшаяся пленка, даже корка, организм его обезвожен, говорить ему трудно. Каждое слово он как будто выталкивает изо рта. Он пытается ей все объяснить, рассказывает о своем брате Гарте, о врагах, о родителях, которые сбежали, чтобы избежать смерти от рук Гарта — от рук родного сына. О том, что она должна следить за своим братом… Как она не рухнула… Он тоже хотел услышать от нее ответ, но не приставал так, как тот, злой. Добрый, хороший человек хотел услышать от нее доброе «да», означающее, что она поняла, что он не зря потратил столько усилий на разъяснения. Но девочка думала лишь о воде. Казалось, вода журчит повсюду вокруг: капли дождя стучат по кровле, потоки сливаются с крыши, плещут в лужи… Она понимала, что это лишь издевка воображения. И тут она увидела, что мужчина ее понял. Она с трудом подняла руку и показала на губы. Он смотрел на опрокинутую чашку, на мокрое пятно на полу. Он поднял чашку, медленно встал, подошел к двери, приоткрыл ее, опять произнес что-то, передал чашку. Ждать пришлось долго. Чашка вернулась, вот она в ее руках. В этот раз воды лишь полчашки. Она приказала себе не глотать все сразу, пить мелкими глотками — но куда там! Рот втянул воду жадно, грубо — однако не проронив ни капли. Она заметила, как шевельнулись губы мужчины. Он тоже страдал от жажды, но лишь молча принял у нее пустую чашку, сунул ее к себе под рубаху, за пояс. После этого он обнял их с братишкой, прижал к себе на несколько мгновений. Она на всю жизнь запомнила ощущение надежности, защиты, безопасности, которое испытала в этих объятиях. Не хотелось от него отрываться. Он отпустил девочку, присел перед ней на корточки и спросил:

— Как тебя зовут?

Она ответила, и на лице его сразу отразились досада и разочарование. Ей захотелось вцепиться в него и закричать: «Прости, прости, я нечаянно, я не хотела тебя обидеть!» — хотя она и не поняла почему. Он приблизился к ней вплотную, так что она увидела мелкую сеточку красных жилок в белках его глаз, грязь на лице, и сказал:

— Маара. Тебя зовут Маара, я только что тебе говорил об этом.

И она сразу вспомнила: да, и об этом говорил он ей, когда она не в состоянии была ничего понять. Он велел ей забыть свое настоящее имя и запомнить лишь это: Маара.

— Маара, — послушно повторила она, не чувствуя, что эти звуки имеют к ней хоть какое-то отношение.

— Еще раз повтори, — велел он, не веря, что она запомнит, видя, что она не запомнит.

— Маара. Меня зовут Маара.

— Хорошо. А этого парня? — указал он на ее брата. Конечно, она и это забыла. Мужчина сразу понял по отчаянному выражению ее лица.

— Его зовут Данн. Пусть он забудет свое прежнее имя. Данн.

Мужчина отвернулся, направился к двери, но прежде, чем выйти, еще раз повернулся к девочке и выжидающе на нее уставился.

— Маара. Меня зовут Маара, — повторила она.

Он вышел, оставив на этот раз дверь открытой. Снаружи во тьме ночной она смутно угадывала силуэты людей. Она отпустила брата, и тот очнулся.

— Этот дядя хороший, — сказала она ему. — Он наш друг. Он нам помог и не будет тебя пугать. Тот, который тебя пугал, его брат. Тот — плохой.

Мальчик смотрел на сестру, пытаясь понять. Смотрел снизу вверх. Она выше, она на три года старше. Ему лишь четыре, и она привыкла с самого рождения братика опекать его и защищать. Она повторила сказанное: этот — хороший, тот — плохой. Ее зовут теперь Маара, а прежнее имя нужно забыть. А его зовут… Она испугалась: неужели опять забыла? Нет.

— Тебя теперь зовут Данн.

— Неправда, никакой я не Данн.

— Данн. А настоящее имя забудь. А то плохо будет. Очень страшно. Плохой дядька прибежит.

Голос ее дрогнул, она почувствовала, что сейчас разрыдается. Братик погладил ее по лицу, обнял сестренку.

— Бедная Маара, — пролепетал он, и она обхватила его обеими руками, расцеловала, и они вместе расплакались.

Торопливо вошли двое в одежде скальных людей, но эти двое не были скальными, они тоже оказались своими. Они принесли с собой одежду.

— Быстро переодевайтесь.

Ей не понравилась коричневая туника, скользкая, неприятная на ощупь. Рядом ныл братишка:

— Чего, надо это носить?

— Быстро, быстро… — И их потащили к двери. Вспомнив о свече, мужчина вернулся, отлепил огарок от стола, поднял его высоко, обошел комнату, проверив, не забыли ли чего.

Девочка, которую теперь звали Маарой, тоже обернулась, осмотрела помещение, которое им предстояло покинуть.

Маленький брат ее смог запомнить лишь приятное тепло тела сестры, как он к ней прижимался.

— А теперь домой? — спросил он, и она сразу подумала: «Конечно!» — потому что все время мечтала о том, как плохие люди уйдут, как можно будет вернуться и как все будет хорошо. Но хороший человек, брат плохого, сказал ей, сидя перед нею на корточках, когда она не могла ничего услышать и понять из-за мучившей ее жажды, что домой им не попасть. Она подняла глаза к звездам. Отец учил ее, как правильно смотреть на звезды. Она нашла звезды, которые назывались Семеро Друзей. Они и ее друзья, эти звезды. Она сказала тогда отцу: «Но ведь их восемь… Нет, девять!» Он засмеялся и назвал ее востроглазкой. Где теперь ее отец? Мать? Она хотела дернуть за локоть высокого мужчину, который принес одежду, и спросить его, как вдруг вспомнила, что ей уже сказали об этом, просто она ничего не поняла. И она не отважилась переспрашивать. Она увидела, что четверо взрослых быстро двинулись прочь, с ними остались двое, мужчина и женщина. Они гулко дышали, усталые, давно не евшие, не спавшие, не отдыхавшие. Спать… Она почувствовала, что ее тормошат.

— Можешь идти? — спросила женщина.

— Пошли, пошли, — торопил мужчина.

Вокруг каменные дома скальных людей. И никого в них, никого возле них. В деревне пусто. Ее удивляло, что они идут по деревне скальных людей без охраны.

— Где они? Куда все делись? — прошептала она, и женщина ответила:

— Ушли на север.

Скоро они остановились. Над нею маячила голова тягловой птицы. Птица повернула голову боком, чтобы лучше рассмотреть, кто к ней подошел. Девочка боялась этих громадных птиц, клювы и когти которых могли разорвать в клочья кого угодно. Но им предстояло забраться в стоявшую за птицей тележку. Такие неуклюжие повозки, запряженные птицами, использовали крестьяне при полевых работах. Тележка высокая, мужчина поднял девочку и усадил, затем пристроил рядом с нею и брата. Повозка скрипела, — казалось, она вот-вот развалится. Но и взрослые влезли в нее. Птица стояла спокойно, не обращая внимания на скрип и толчки. Раб, возница, управлявший тележкой, обычно заставлял птицу двигаться и останавливаться свистом, девочка много раз слышала, как свистят погонщики птиц. Мужчина и женщина, возможно, не знали этого. Они бормотали:

— Пошла, пошла! — Но птица не двигалась с места.

— Надо свистнуть, — подсказала Маара.

— Как?

— Вот так. — Маара не ожидала, что птица послушается жалкого звука, который она смогла издать, но птица тотчас двинулась, вздымая пыль мощными ногами. Колеса затарахтели, завихлялись на осях, пыль окутала всех густой пеленой. Куда они спешили? Маара опасалась, что эти двое и сами не знали куда, но они переговаривались, громко, чтобы перекричать скрип колес:

— Вон холм!

— А вот и черная скала!

— А это, должно быть, то самое засохшее дерево…

А как же необходимость соблюдать тишину? А как же враги? Грохот повозки разносится по округе, несмотря на толстый слой смягчающей звуки пыли. Братик плачет. Девочка знает, что его укачало, потому что ее тоже укачало. Она засыпает… просыпается, видит голову птицы на фоне звезд, снова засыпает… И вдруг повозка замерла.

Птица изнемогла и рухнула в пыль. Не в состоянии подняться, она засунула голову под крыло.

— Ладно, все равно добрались, — сказал мужчина. Взрослые сняли детей с повозки и потащили за собой.

— Подождите, а птица! — воскликнула Маара. Видя, что они не поняли, она пояснила: — Она умрет, если мы оставим ее там, в упряжке.

— Она права, — удивился мужчина, а женщина улыбнулась ей:

— Молодец, девочка.

Мужчина вернулся к тележке, попытался развязать узлы упряжи, но не смог. Он вынул нож и перерезал постромки. Птица поднялась, подошла к повозке и снова рухнула, привалившись к колесу, поворачивая голову и оглядываясь, открывая и закрывая клюв. Ее тоже мучила жажда.

Они поплелись по тропе, проложенной скальными людьми, виляющей между кустами, огибающей валуны, покрытой толстым слоем пыли, не похожей на прямую широкую дорогу нормальных людей. Маара несколько раз увязала в пыли, брату ее приходилось еще хуже. Женщина сказала что-то мужчине, и тот подхватил Данна, который привычно взвыл, но тотчас смолк, увидев направляющуюся к его рту широкую мужскую ладонь. Они старались идти бесшумно, но девочка подумала, что дыхание их слышно издалека. Дважды она засыпала на ходу и просыпалась, чуть не упав, от прикосновения руки женщины. Понемногу светало. Небо розовело, рассвет принес легкий свежий ветерок. Как и звезды, утренняя прохлада всегда радовала девочку. Дома она просыпалась рано, раньше других, подбегала к окну и стояла, наблюдая за пробуждением дня.

Данн уронил голову на плечо несшего его мужчины, спал, посапывая и вздрагивая. Ослабевший мужчина покачивался от ноши. Но Маара знала, что Данн не тяжелый, она сама часто его носила на руках. Вот и рассвело. Вокруг обширная равнина, покрытая высохшей пожелтевшей травой. Ни одного дерева. Кое-где торчат скальные холмики. Девочка почувствовала, что рука женщины обмякла, та тоже засыпала на ходу. Большая сухая ладонь. Девочке хотелось плакать, но слезы высохли, плакать оказалось нечем. Они перевалили через гребень, и Маара увидела деревья. Она почувствовала сладкий аромат — запах воды! Она вскрикнула, и все четверо понеслись туда, на этот запах. Они подбежали к краю большой ямы, одной из череды больших ям, и увидели на дне немного мутной жижи, в которой трепыхались рыбины, издыхающие от грязи и недостатка воды. Запах гниения поднимался оттуда. Они по инерции скользнули вниз, по растрескавшейся корке окаменевшей грязи, но нет, это уже не вода. Это не выпьешь. Они остановились, глядя на грязную лужу, в которой дрались рыбины и большая черепаха, и услышали грозный гул. Женщина подхватила Маару, мужчина вскинул на плечо Данна, они взбежали вверх, на край ямы, не останавливаясь понеслись дальше.

— Что, что, что это? — бормотала на бегу Маара.

Они остановились, взбежав на один из ближайших каменистых холмов. Девочка огляделась, и ей показалось, что земля несется бурой волной в направлении больших ям. Сильно запахло водой.

— Большая волна, — сказала женщина.

— На севере, должно быть, ливни, — отозвался мужчина.

Маара не видела на голубом небе ни облачка. Она дрожала от страха перед огромной волной, от возбуждения, вызванного близостью большой воды. Рыжая волна прокатилась мимо у подножия холма, понеслась дальше. Данн принялся извиваться, вырываясь из рук мужчины, стремясь наземь, вниз, к воде. Через мгновение они, все четверо, уже оказались в воде. Они плескались, глотали, умывались, Данн катался в воде, смеялся, кричал:

— Вода! Вода!

Маара сидела в воде, взрослые присели на корточки. Вода уже дошла им до колен, продолжала прибывать. Взрослые встали, озабоченно всматриваясь туда, откуда пришла волна. Они принялись испуганно переговариваться, причем Маара их не понимала. Она привыкла к тому, что воды все время не хватает, а о таких вещах, как дамбы, потопы, наводнения никогда не слышала. Вот их опять подхватили и потащили вверх по склону. Снова раздался грохот, но на этот раз в нем различались крики животных: блеяние, мычание, рев… Некоторых из животных Маара никогда раньше не видела, разве что на настенных фресках в родительском доме. Большие животные умудрялись подобраться к краю потока и выбраться на сушу, маленьким приходилось хуже. Вот мимо пронеслось дерево, на ветвях и стволе которого устроилось несколько зверьков, похожих на ее домашнюю любимицу Шеру, спавшую с нею в постельке. Теперь Маара плакала от жалости. А к воде спешили со всех сторон измученные жаждой животные, и тоже, как и они четверо, пили, плескались, кувыркались, наслаждались живительной влагой. Приковыляла на подгибающихся ногах тягловая птица, плюхнулась в воду и погрузила в нее голову. Уровень воды все поднимался, и скоро шея птицы торчала над ее поверхностью, как палка или как туловище змеи. Вот птица поднялась, и они увидели, насколько она исхудала: кожа да кости. Теперь Маара поняла, как животные умирают от голода и жажды. У нее была большая книга с картинками птиц и зверей, которых девочка никогда не видела, а здесь они все оказались перед нею. Еще одно большое дерево, прибежище мелких животных, неслось по течению. Оно зацепилось за что-то, перевернулось, и, когда приняло исходное положение, зверьков на нем уже не оказалось. Маара снова заплакала, как будто чувствуя под рукой мягкую шерстку своей Шеры. Что-то с нею случилось? Ухаживает ли за ней кто-нибудь? Она впервые подумала, что народ ее, спешно покинув дома, оставил там своих животных без присмотра, без ухода. Мужчина и женщина между тем снова о чем-то совещались, не приходя к согласию. Наконец мужчина решил проявить инициативу. Он посадил Данна на плечи, и вот они снова бегут куда-то, через воду, которая доходит взрослым чуть ли не до плеч. Ноги путаются в траве, уже не до бега, идти трудно. Они направляются к другому холму, намного более высокому, менее крутому, ближайшему из всех холмов речной долины. Но вода прибывает, продвигаться все труднее, и холм уже не кажется столь близким. Удастся ли вообще до него добраться? Мужчина спотыкается, падает, Данн с воплем летит в воду, Маара тоже вскрикивает… Но мужчина выхватывает Данна из воды, и они добираются до холма, и карабкаются выше, к безопасности, подхлестываемые всплесками новой волны, сопровождаемые спасающимися тут же животными.

Детей опустили наземь возле самой верхушки холма, намного превосходящего высотой предыдущий, который уже наполовину скрылся под водой. Животные, облепившие его, сбились в кучу, толпились вплотную друг к другу, вверх торчал лес антилопьих рогов, как ветки сухостоя. Все холмы густо усеивала всяческая живность, рядом с ними на плоском валуне расположился выводок змей, вытянувшихся или свернувшихся кольцами. Все они страшно устали, как и люди, как и остальные животные. Новые и новые ползучие твари и четвероногие вылезали из воды, отряхивались, бежали или ползли повыше.

— Ливни, — сказала женщина, глядя в голубое, без единого облачка, небо.

— Видел я похожее тридцать лет назад, — отозвался мужчина. — Я тогда не старше этих детишек был. На севере это случилось. Плотину тогда размыло. Обветшала плотина, никто ее не ремонтировал, не укреплял.

— Ну, здесь-то не в плотине дело. Столько воды никакая плотина не удержит.

— Да, — согласился мужчина. — Должно быть, потоп на плоскогорье за Старым ущельем, через него вода и прошла. Жаль, столько воды попусту пропадет.

Данн подобрался к выемке в скале, в которую просочилась вода, и плюхнулся туда рядом с ящерицами и змеями.

— Данн! — крикнула Маара, но брат не обратил на нее внимания. Он гладил большую, толстую зеленую змею, урчавшую от удовольствия. — Перестань, укусит! — Маара посмотрела на женщину, но та увлеклась беседой и ее не слышала. Она глядела на север, откуда приближалась следующая волна, поменьше предыдущих, но достаточно мощная, чтобы толкать перед собой валуны и нести трупы громадных животных с хоботами, клыками и большими ушами.

— Мы не можем себе позволить терять столько животных! — воскликнул вдруг мужчина.

— Десятком больше или десятком меньше, — махнула рукой женщина. — Что ты тут поделаешь…

Им снова приходилось кричать, чтобы перекрыть грохот потока, стук стволов и камней, крики животных.

В этот момент Данн вытащил руку из колец змеи, поднялся и подошел к ним, осторожно выбирая путь, чтобы не наступить на какую-нибудь устало развалившуюся на камнях и на земле живность. Он подошел к взрослым и остановился перед ними.

— Я есть хочу. Очень-очень хочу.

Маара поняла, что и ее уже давно терзает голод. Когда она в последний раз что-то съела? Злые люди не давали им ни есть, ни пить. А до этого… сознание наполнили пестрые картинки, мелькающие сценки. Родители, склонившиеся над ней: «Будь храброй, следи за братиком»… Гнев на лице незнакомца… А еще раньше — домашняя повседневность, до того, как начались всякие ужасы. Она вообще не могла вспомнить, когда ела в последний раз. Еды не хватало, но что-то съедобное всегда было в доме. Она вгляделась в Данна и поняла, что он очень изменился. Куда девались привычные пухлые розовые щеки. Лицо у братика худое, желтоватое. Еще ее заинтересовало, что туника Данна, в которой он только что плескался в воде, совершенно сухая. И на ней тоже сухая. Противная одежда у этих скальных людей, но очень быстро высыхает.

— У нас мало пищи, — пояснил мужчина. — Если сейчас съедим, то больше взять неоткуда.

— Я тоже голодная, — пробормотала Маара. Взрослые озабоченно переглянулись.

— Уже недалеко, — сказал мужчина.

— Но кругом вода.

— Она скоро уйдет.

— Недалеко… До чего недалеко? — спросила Маара. — Куда мы пойдем? Домой? — Но, еще не договорив, она поняла, что дома ей больше не видать. Женщина присела, лицо ее оказалось рядом с лицом Маары; мужчина так же точно присел напротив мальчика.

— Пора уже все понять, милая, — сказала женщина. Печально глядели глаза ее из глубоко запавших глазниц.

Мужчина держал Данна за руку и бормотал:

— Прекрати, прекрати.

Данн молча плакал. Жажда его больше не мучила, влаги хватало и на слезы, изобильно текшие по маленькому лицу.

— Что сказал тебе господин наш Горда? Ведь он тебе все объяснил?

Маара кивнула. Пришлось кивнуть. В горле застрял комок.

— Ну вот. — Женщина вздохнула и выпрямилась. Поднялся и мужчина, и они оба стояли, не зная, что делать и что сказать.

— Тяжко им, малым, все это понять, — сказала наконец женщина.

— Не удивительно, — вздохнул мужчина.

— Но они должны понять.

— Я понимаю, понимаю, — закивала Маара.

— Вот и хорошо, — улыбнулась женщина. — Что сейчас самое важное?

— Меня зовут Маара, — ответила девочка, поразмыслив. Мужчина повернулся к мальчику.

— А тебя как зовут?

— Его зовут Данн, — быстро вмешалась Маара, боясь, что брат забыл свое новое имя. Он и вправду забыл его, ибо тут же встрепенулся:

— Я не Данн. Меня зовут иначе.

— Запомни, от этого твоя жизнь зависит, — покачал головой мужчина.

— Забудьте свои прежние имена, — увещевала их женщина.

Маара подумала, что забыть настоящее имя несложно, потому что жизнь, с ним связанная, ушла безвозвратно, жизнь, в которой не надо было убегать, в которой их не томила жажда, а люди жили спокойно и мирно…

— Я есть хочу, — пробурчал Данн.

Взрослые внимательно осмотрели плоский валун, на который выползли пара ящериц и несколько скорпионов. Мужчина подобрал палку и осторожно спихнул эту живность с камня.

Они сели на камень, все четверо. Женщина порылась в большом мешке, привязанном к поясу. Мешок вымок, но пища оказалась столь хорошо упакованной, что лишь слегка подмокла. Женщина вынула два довольно больших белых диска, разломила каждый пополам и дала мужчине, Мааре, Данну, оставив одну половинку себе. Маара откусила и не смогла понять вкуса этого вещества.

— Больше ничего нет, — пояснила женщина.

Данн набил полный рот, жевал, давился, от усердия на глазах у него выступили слезы, лоб вспотел. Маара подумала, что выглядит так же.

— Что не доедите, я спрячу, — сказала женщина. Сама она не ела, следила за детьми.

— Поешь, — велел ей мужчина. — Надо подкрепиться. — Но сам он тоже почти ничего не съел.

— Это… скальных людей? — указал Данн глазами на недоеденный кусок.

Маара удивилась и обрадовалась его реакции. Она знала, что брат ее внимательный и сообразительный, даром что маленький.

— Да, их еда, — кивнул мужчина. — Не нравится? Придется привыкнуть, другого пока не предвидится.

— Другого долго не будет, — подтвердила женщина. Она встала, повернулась к воде. Туда же повернул голову и мужчина. Они долго и внимательно глядели, раздумывали, гадали. Разницы в уровне не замечалось. Толпившиеся на холмах животные, так же как и люди, ждали, когда же наконец отступит большая вода. Поток, теперь более спокойный, все еще проносил мимо кусты и деревья с вцепившимися в ветви большими и малыми животными.

— Скоро спадет, — сказала женщина.

— Если еще не прибудет.

Небо над ними такое же голубое, как будто твердая крыша над землей. Солнце жаркое, почти над головой. И бурая вода с севера.

Данн заснул, не выпуская из рук обкусанной белой лепешки. Женщина вынула ее из рук мальчика, спрятала в мешок. Она села, склонила голову, глаза ее закрылись. Мужчина лег наземь, тоже заснул.

— Нельзя, нельзя спать, — взмолилась девочка. — А вдруг придут плохие люди? Змея укусит… — И тоже заснула.

О том, что спала, она догадалась, вскочив и лихорадочно оглядываясь: где брат? Где взрослые? Голова болела от солнца, уже склонявшегося к горизонту. Вода отступила, неслась теперь лишь по руслу реки в центре долины. Данн вместе с женщиной, держась за ее руку, стоял на вершине холма. Они вглядывались вдаль, озирали окрестности. У подножия холма осела полужидкая грязь, из которой начинала подниматься испачканная трава.

— Где нам переправиться? — спросила женщина.

— Не знаю, но где-то придется, — ответил мужчина.

Животные, покинувшие холмы, одолевали грязь, взбирались на гребень водораздела. Маара подумала, что скоро снова захочет пить. И проголодается. Они проспали до вечера.

— Надо попытаться, — продолжил мужчина. — Между ямами дно поднимается.

— Опасно.

— Здесь оставаться опаснее, если они за нами погонятся.

Быстро темнело. Выступили звезды, вышла на небо яркая желтая луна. В лунном свете блестела грязь, блестела трава, сверкала и переливалась речная рябь. Мужчина спрыгнул в грязь, поскользнулся, но устоял на ногах, выпрямился.

— Под грязью твердая земля. — Он подхватил Данна и повернулся к Мааре: — Справишься?

Маара тоже ступила в грязь, ощутила под ногой твердую поверхность. Яркая луна очерчивала резкими тенями трупы утонувших животных, валуны, скалы, холмы. Трава цепляла их за ноги, но они продвигались к реке, миновали холм, потом забрались на более высокий, вышли на берег. Противоположный берег отсюда казался далеким, недосягаемым. Мужчина подобрал отломанную потоком ветвь дерева, подступил к самой воде и погрузил в реку толстый конец ветви. Глубоко. Он прошлепал подальше, снова проверил… и еще прошел. В этом месте ветвь ушла в воду лишь на две пяди.

— Здесь, — сказал мужчина, и женщина подняла Маару на руки.

Взрослые ступили в воду, мужчина с Данном, тыча перед собой веткой, осторожно шагал впереди, женщина с Маарой следовала за ним вплотную. Река неслась мимо, быстрая, но в этом месте неглубокая. Маару мучили тревожные мысли. А вдруг новая волна? И они утонут. Ее била дрожь. Середина реки. Вода вокруг сверкает под луной, грязь на берегу светится сплошной полосой. Шаг — остановка. Мужчина промеряет глубину. Еще шаг — снова промер… Наконец вода сменилась грязью другого берега. Здесь растут деревья. Сейчас они в воде, да и в иное время недостатка влаги не испытывают, поэтому выглядят свежими, здоровыми. Деревья возле дома Маары умирали или уже умерли, чернели сухими скелетами. На ветках птицы. Им потоп не опасен.

Выйдя из воды, женщина опустила Маару наземь, расправила плечи, вздохнула облегченно. Маара подумала о том, насколько она устала, эта женщина, если даже такая легкая ноша так утомила беднягу.

Они направились прочь от реки, по грязи, по утонувшей в грязи траве, добрались до гребня гряды, видимого с большого холма, на котором они переждали наводнение, и, перевалив через него, увидели деревья. Много деревьев. Конечно, эта местность далеко от ее дома. Она никогда в жизни не видела еще столько деревьев, растущих в одном месте. На деревьях неопавшие листья, но Маара чувствовала, что они страдают от засухи. Эти деревья, должно быть, видели воду, близко, за грядой, но достать ее не могли, думала девочка.

Мужчина споткнулся обо что-то длинное, толстое, белое — кость какого-то гиганта — и упал. Данн кувыркнулся с высоты его роста, ударился, заплакал.

— Тише, тише, малыш!

Впереди еще одна река, тоже быстрая, тоже полноводная. Вода подошла к краю древесных зарослей, вымыла в крутом береговом откосе пещеру, обнажила множество белых палок… костей. Мужчина ткнул в кости палкой, они со стуком посыпались в воду.

— Поняла? — обратился он к женщине.

— Да. — Несмотря на усталость, та заинтересовалась находкой.

— Что это? — дернула Маара женщину за руку.

— Вода разрыла кучу костей животных, могильник. Маара увидела длинные бивни, похожие на древесные стволы, увидела костяные клетки — и поняла, что это ребра. Она не могла представить себе таких крупных зверей.

— Это вымершие животные, — объяснил мужчина. — Они погибли сотни лет назад.

— Почему?

— Великая сушь. Долгая засуха. Настолько долгая, что животные ее не перенесли. Большие звери. Вдвое больше наших.

— А сейчас засуха тоже будет долгая?

— Лучше бы нет. Не то мы тоже вымрем, — засмеялась женщина. Рассмеялась обычным веселым смехом, но Маара вовсе не развеселилась — она испугалась. — Надо бы эти кости прикрыть и место заметить, — продолжила женщина, обращаясь к мужчине. — А потом, когда все наладится, вернуться и проверить их как следует.

Маара удивилась: она считает, что все наладится!

— А сейчас — некогда, некогда, — заторопилась женщина. Мужчина снова ткнул палкой в землю, и снова затарахтели падающие кости.

— А… почему они здесь? — прошептала Маара.

— Может быть, поток принес. Может быть, здесь кладбище животных.

— У зверей тоже бывают кладбища?

— Большие звери очень умные. Почти такие же, как люди.

— Нет, не кладбище, — покачала головой женщина. — Разные виды вместе. Значит, поток. Навидались сегодня, как он все смешивает в кучу.

Мужчина выволок из кучи костей грудную клетку таких габаритов, что поместился в ней, как в шалаше. Концы ребер ушли глубоко в размякшую землю. Позвоночник чудища был толщиной с туловище самого мужчины. Если бы эта грудная клетка осталась целой, ее невозможно было бы сдвинуть с места, но часть ребер отломалась.

— Что это за зверь? — поинтересовалась женщина, и ее спутник пожал плечами.

— Может, предок нашей лошади.

Мужчина стоял в белой клетке, луна рисовала на земле вторую, черную, вычерченную из теневых линий.

— Запомни это место, — велела женщина Мааре. — Надо сюда вернуться, если все уладится. Только… — Она замолчала, чтобы не испугать девочку.

А та подумала: «Как будто остальное, что ты говорила, менее страшно… И как, скажите на милость, можно вообще запомнить это место?»

— Идем, идем, — снова заторопилась женщина. — Надо торопиться.

Но мужчина увлекся. Он ковырялся и ковырялся в костях. Наконец он поднял Данна и они продолжили путь. Маара крепко держалась за руку женщины.

Скоро они уже шагали по сухой почве. Вернулся знакомый Мааре ландшафт засухи. В кронах деревьев жужжали жуки. Одежда высохла, засохла грязь на ногах. Скоро снова захочется пить. Собственно, Мааре уже хотелось пить. Она жалела, что приходится удаляться от воды. Кожа уже пересохла. Уставшая луна спускалась с неба.

Ночь не принесла прохлады. Все сухо шуршало вокруг: трава, кусты, деревья, ветер… Впереди деревня скальных людей — и мужчина шепчет:

— Ни звука!

— Ш-ш-ш… — вторит ему женщина.

Эта деревня не пуста, вид у нее обжитой, одно окошко тускло светится. К этому окошку они и устремились. Мужчина толкнул дверь, и тотчас вышла к ним высокая женщина. Она положила руку на плечо Маары. В то же мгновение мужчина поставил рядом с Маарой брата, и женщина положила вторую руку на его плечо. Трое взрослых скороговоркой зашептались о чем-то над головами детей, ни слова не понявших. Затем девочка услышала: «Прощай, Маара, прощай, Данн!» — и эти люди, тащившие их на себе, преодолевшие долгий путь и спасшие детей от потока, пригнувшись, бросились прочь и исчезли за стволами росших среди камней деревьев.

— Входите, — прошептала незнакомка, втолкнула детей внутрь и закрыла дверь, задвинув камень по меленькой канавке.

Помещение похоже на то, которое они оставили в прежней деревне скального люда. Но больше. Каменный стол в центре, у стола деревянные табуретки. На стене фонарь, такой, какие в их доме горели в кладовых и в комнатах прислуги, масляный. Висели на стенах и фонари-шары, которые сами зажигаются, когда темнеет, сами угасают, когда светает, и меняют силу света в зависимости от времени дня и условий освещенности. Но эти фонари, так же как и у них дома, неисправны.

— Прежде всего, как тебя зовут? — обратилась женщина к Мааре.

— Маара, — уверенно ответила девочка.

— А тебя, мальчик?

— Данн, — так же твердо, без колебаний, заявил ее брат.

— Отлично. А меня зовут Дэйма.

— Маара, Данн и Дэйма, — улыбнулась Маара женщине, и та улыбнулась в ответ с точно таким же тонким намеком во взгляде.

— Совершенно верно, — кивнула она.

Что-то во взгляде Дэймы заставило Маару критически оглядеть себя и брата. Оба грязные, запыленные, ноги покрыты коркой засохшей илистой глины.

Дэйма вышла еще в какую-то дверь и вернулась с широким тазом из негнущегося и небьющегося металла, знакомого Мааре. Таз она опустила на пол, а в него поставила Данна, сняв с малыша коричневую тунику скальных людей. Поливая мальчика водой, она оттирала грязь от его кожи. Полусонный, он ловил воду ладонями.

— Мы пить хотим, — сказала Маара.

Дэйма налила полчашки воды из глиняного кувшина и дала Мааре, указав на Данна. Маара поднесла чашку ко рту брата и держала ее, чтобы тот ничего не пролил и не расплескал, чтобы не повторилась ужасная вчерашняя — да, это произошло только вчера… — история. Она вернула чашку Дэйме, неохотно выпустив ее из рук и пробормотав:

— Я тоже хочу пить.

— И про тебя не забыла, — улыбнулась Дэйма и налила еще полчашки.

Маара знала, как бережно нужно обращаться с водой. Когда Данн вылез из таза, она стащила свою тунику и ступила в грязную воду. Дэйма вручила ей ковш, и девочка вымылась, сама себе поливая, осторожно и размеренно, зная, что за ней наблюдают. После этого она подумала о том, что головы у них покрыты пылью, но Дэйма уже взяла тряпку и принялась энергично тереть волосы Маары. Тряпка быстро пропиталась пылью, потяжелела. Второй тряпкой Дэйма обработала волосы Данна. Обе тряпки полетели затем в таз — завтра она их постирает.

Оставив брата и сестру голышом, Дэйма отошла с их одеждой к двери, принялась ее оттирать и вытряхивать. Настенная лампа высветила вылетавшие из рубах клубы пыли. Долго трясла Дэйма туники Маары и Данна. После этого туники вернулись на свои места, обтянули тела детишек. Маара хорошо знала свойства ткани, из которой сделаны эти одежки. Они не впитывали ни воду, ни грязь, не нуждались в стирке и никогда не снашивались. Их можно было носить нескольким поколениям одной семьи. Ткань не горела, лишь тлела в сильном огне, так что всегда можно было спасти вещь, упавшую в огонь. Дома у них много такой одежды хранилось в кладовых, но носили ее только рабы, ибо никому она не нравилась.

— Вы, должно быть, и есть хотите? — спросила Дэйма.

— Да, — сказала Маара.

Данн промолчал. Он почти спал стоя.

— Прежде чем заснуть, запомни, парень, — трясла его Дэйма, — что ты мой внук. Вы мои внук и внучка.

Но Данн не слышал, он уже падал. Маара подхватила братишку и понесла за Дэймой, уложила на низкую каменную лежанку, закрытую поддоном все с той же коричневой тканью. Маара уложила его, но укрывать не стала: жарко было в хижине.

Дэйма поставила на каменный стол миску с такой же белой штукой, какую девочка ела раньше, но накрошенной с какими-то листьями и залитой водой. Суп. Маара съела всё под внимательным взглядом хозяйки и сразу же обратилась к ней:

— Можно спросить?

— Спрашивай.

— Мы… долго тут пробудем? — И опять она наперед знала, что ей ответят.

— Вы останетесь здесь жить.

Маара решила не плакать.

— А где наши родители?

— Разве Горда не сказал?

— Я так хотела пить, что ничего не понимала, когда он мне рассказывал.

— Жаль. Я, видишь ли, и сама ничего толком не знаю. Надеялась, что ты мне расскажешь. — Хозяйка встала и зевнула. — Всю ночь не спала, ждала вас.

— Нас высокая вода задержала.

— Знаю. Оттуда следила. — Она показала рукой в окно, представлявшее собой просто отверстие в стене, ничем не закрытое, сквозь которое можно было как смотреть наружу, так и заглядывать внутрь. Уже рассвело, поднималось солнце. За каменными хижинами виднелась гряда, на которую и показывала Дэйма. — Вы оттуда пришли. За той грядой река. То есть какая теперь река… Так, ямы застойные остались. И другая такая же. — Она взяла Маару за плечи и развернула в противоположном направлении. — А там твой дом. Рустам.

— Далеко?

— В старые времена, на небоходе, полдня. Пешком шесть дней, если повезет.

— Мы часть пути на птице ехали, в тележке. Но она устала и… — Глаза Маары наполнились слезами. — Может, она уже умерла. Такая тощая…

— Ты порядком утомилась, девочка моя. Идем-ка спать.

Дэйма отвела Маару в соседнюю комнату, примерно такую же, как и первая, но без стола в центре и с тремя лежанками-уступами у стен. Сверху вместо соломы или дранки комнату перекрывали тонкие каменные плиты.

Дэйма показала Мааре, где ей лечь, отвела в крохотный каменный закуток-уборную и сказала:

— Я тоже прилягу. Когда встану, не обращай на меня внимания.

И она улеглась на свою лежанку, устеленную матрасом и подушками для мягкости.

Маара ворочалась на камнях, казалось, ничуть не смягченных постелью, беспокоилась о Данне. Вдруг он проснется и испугается, не увидев никого рядом? Хотелось сказать об этом Дэйме, но будить хозяйку девочка не осмелилась. Несколько раз Маара поднималась, подходила к двери, прислушивалась, не случилось ли чего в соседней комнате. Потом Дэйма встала, и Маара сумела ее рассмотреть. Да, старая она, в бабушки им годится. Так же выглядели ее бабушки и их ровесницы дома. Длинные волосы Дэймы серебрятся сединой, ноги в узлах и пятнах вен. Жилистая, костлявая, долго жившая на свете… Но ведь Дэйма — из ее народа. Почему она здесь, среди чужаков, в скальной деревушке?

Сон окончательно ускользнул от Маары. Она уселась, внимательно осмотрелась. На полу большая свеча, хорошо освещает комнату. Стены из больших каменных блоков, гладких, украшенных резьбой, иногда раскрашенной. В прежнем каменном доме стены были грубыми, шероховатыми. И колонны, поддерживающие крышу, украшены резьбой. Нет, это не хижина, а настоящий дом. И каменные стенные полки украшены резьбой. На дверях занавеси из коричневой ткани. Теперь Маара заметила и окно — в этой комнате оно снабжено ставнями, но ставни толком не закрыты, кто угодно может в это окно заглянуть. Снаружи народ — Маара слышит голоса. Девочка наморщила лоб, напряглась, сжав коленки ладошками. Никогда она еще не размышляла столь напряженно.

Дома родители часто играли с детьми в игру под названием «Что я видел?». Примерно столько ей было, сколько сейчас Данну, когда отец пригласил дочь к себе в комнату. Он сидел в своем большом резном кресле.

— Давай поиграем, — предложил он. — Что тебе сегодня больше всего понравилось?

— Мы играли в саду, — принялась болтать Маара. — С подружками и с Шерой. Домик строили из камушков.

— Расскажи про домик.

— Домик из речных камушков, разных…

— А теперь про камушки расскажи.

— Много-много гладких камушков, а еще острые, разноцветные…

— Расскажи, какие они на ощупь, каких цветов.

И когда игра закончилась, девочка уже знала, почему некоторые камушки гладкие, а другие угловатые, шероховатые, почему они разных цветов, почему на них трещины, почему некоторые очень маленькие, а другие большие. Она узнала, как реки двигают камни и камушки, приносят их издалека. Узнала, что река когда-то была вдвое шире и воды несла больше. Но главное, что отец старался не просто рассказывать, а как будто извлекать знание из нее самой, так это казалось, если вслушаться в бесконечную череду его вопросов, например: «Почему, как ты думаешь, одни камушки гладкие, а другие шероховатые?». Она думала и отвечала: «Гладкие долго были в воде, терлись о другие камушки, а шероховатые недавно откололись от больших скал». Каждый вечер с ней играли в эту игру отец или мать. Маара каждый раз увлекалась, а днем, играя одна или с другими ребятишками, она невольно задумывалась над заданными ей вопросами, замечала, чем она занималась, чтобы рассказать об этом вечером.

Она не считала, что игра эта что-то меняет, но однажды в ту же игру впервые включился ее братишка, и Маара поняла, что вопрос «Что ты видел?» приводит к вопросам «Что ты думаешь?», «Почему ты так думаешь?», «Уверен ли ты, что правильно видишь, понимаешь?».

Недавно ей исполнилось семь лет — школьный возраст. Вот она в классе с двумя десятками детей ее семьи и рода, и учительница, сестра матери, объявляет: «А теперь игра "Что я видел?"».

Большинство одноклассников играли в эту игру с раннего возраста, однако не все, и тем, кто не играл, пришлось туго, потому что они многого не знали и молчали, когда у других детей ответы появлялись как будто сами собой. Маара сразу обратила внимание, что в школе вопросы оказались проще, примитивнее, чем дома, она как будто вернулась в раннее детство. «Что ты видел?» — «Птицу». — «Какую птицу?» — «Черно-белую с желтым клювом». — «Какой формы клюв? Почему, как ты думаешь, клюв у птицы такой формы?»

Затем она заметила, что один из детей видел одно, другой замечал еще что-то. Для того чтобы получить полное представление о чем-либо, следовало сложить впечатления нескольких участников игры.

Однако школьные занятия вскоре прервались. Жизнь усложнилась, народ покидал насиженные места. С каждым днем в классе появлялось все меньше и меньше детей, и наконец остались лишь Маара и Данн, да их двоюродные братья и сестры. Прекратились занятия и с родителями, а однажды родители исчезли и вместо них появились злые люди. Но хороший брат злого человека спас их. Хорошего брата звали Горда, «господин наш Горда», так его величали их спасители. Девочка знала, что где-то есть король и что родители их связаны с королевским двором.

Она пыталась вспомнить, что рассказывал ей Горда, когда она отчаянно боролась с жаждой, но смогла восстановить в памяти, лишь как это происходило. Вспоминались изможденное лицо Горды, его потрескавшиеся губы, покрасневшие от недостатка сна глаза. Худ он был так же, как и тягловая птица. Может быть, он тоже умер? И родители? Ведь он рассказывал ей о родителях…

Теперь они в деревне скальных людей, уже во второй. И эта женщина укрывает их, женщина их народа. Она боится, что кто-то их отнимет, заберет. Но кто и зачем? Почему она и Данн так кому-то нужны? Кому?

Размышляя об этом, девочка задремала. Голова ее опустилась, она мягко повалилась на бок и заснула. Проснулась Маара от голоса Данна, повторявшего:

— Маара, Маара, Маара…

Она увидела над собой Дэйму и, едва открыв глаза, зажмурилась от яркого света, падавшего в окно. Голоса снаружи смолкли. Время прятаться от солнца. В комнате прохладно.

Маара вскочила и побежала к двери, а к ней навстречу из другой комнаты выскочил Данн.

— Маара, Маара… — В лице и голосе его весь страх последних дней. Она подхватила брата, отнесла его обратно на лежанку, уложила, легла с ним рядом.

— Все хорошо, все хорошо, — утешала она малыша.

— Нет, нет, нет, нет… — рыдал он.

Дэйма сидела за каменным столом, наблюдала.

— Пусть плачет потише, — проворчала она Мааре. Данн тотчас затих. Страх научил его послушанию. Маара обнимала братишку, гладила, а он все шептал:

— Нет, нет, нет, нет, нет… — Потом ненадолго затих, и снова: — Нет, нет, нет, нет, нет…

Долго они лежали так. Наконец Дэйма сказала:

— Пора что-нибудь съесть.

Маара отнесла брата к столу. Он недоверчиво уставился на содержимое миски, столь не похожее на то, что доводилось ему есть раньше. Взял ложку, попробовал… Голод заставил мальчика проглотить и зачерпнуть снова. С третьей ложки он втянулся и съел все без остатка.

— А на улицу выйти можно? — спросил он вдруг.

— Пока нет, — ответила Дэйма. — Придет время, выйдем. Все трое. Потерпи.

— Кто-то в окно заглянул, — опасливо прошептал Данн.

— Ничего страшного. Я видела. Все уже знают, что здесь есть дети. По меньшей мере один ребенок. Мы завтра пойдем на улицу.

Он не отпустил от себя Маару, и она уселась на его лежанку, обняв брата. Поглаживая мальчика по голове, она завела знакомую игру.

— Что ты видел, когда мы были на первом холме?.. Какие животные были на втором холме?

Как и раньше, она удивилась его наблюдательности.

— На первом холме я видел большого-пребольшого черно-желтого паука между двумя камнями, а в его паутине запуталась маленькая-маленькая птичка… А на втором холме был ящер.

— Какой ящер? — включилась в игру Дэйма.

— Большой.

— Насколько большой?

— Как я? — спросила Маара.

— Нет, нет, как Дэйма, даже больше.

Маара увидела, что Дэйма испугалась, и, улыбнувшись, посоветовала малышу:

— В следующий раз, когда такого дракона увидишь, убегай.

— Не-е, не убежать было, вода кругом. И потом, он меня есть не хотел, он маленького зверька съел, целиком проглотил.

Маара не поверила брату, посчитав ящера плодом его воображения.

— Когда ты его видел?

— Вы все спали, а он прибежал и убежал. Я проснулся, потому что он так топал… а потом чавкал… а потом опять топал… в большие камни убежал быстро-быстро. А я тебя подергал, а ты все спишь и спишь… Ну, я тоже заснул.

— Повезло тебе, — улыбнулась Дэйма.

— А что ты видел, когда мы спускались с холма? — продолжила игру Маара.

Данн и это рассказал. Маара подумала, не спросить ли его, что он видел, когда большой злой человек пугал их и мучил, но не смогла себя пересилить. Ей и самой об этом вспоминать не хотелось.

— А у вас играли в такую игру? — спросила Маара Дэйму.

— Да, конечно. Я и сама играла, сколько себя помню. Так всегда детей учили. Очень полезная игра.

Всегда… Маару это слово испугало. Что это значит — всегда?

Свет за окном стал мягче, снова доносились снаружи голоса, в окне не раз возникали чьи-то головы. Дэйма делала детям знаки не обращать внимания, продолжать свои занятия. Маара возилась с Данном, пела ему, Дэйма сидела за столом. Потом стемнело, они съели белую замазку скальных людей и немного какого-то сыра, такого же странного и безвкусного. Вода отдавала тиной. Вечера всегда нравились Мааре. Снаружи темнело, в доме зажигались яркие огни, они ужинали с матерью, часто с обоими родителями, играли, развлекались, нередко у них оставались на ночлег родственники, гости…

Дэйма чиркнула о стену какой-то невиданной спичкой, зажгла высокую свечу, установленную на полу, а потом еще один светильник, масляный, закрепленный на забитом в расщелину стены костыле. Свет не слишком яркий, пламя постоянно колыхалось от сквозняка. К огню устремились какие-то мошки. Дэйма закрыла окно тяжелыми деревянными ставнями, отрезав путь ветру. Пламя на фитилях перестало трепыхаться, но исчез и ветерок, которого так не хватало Мааре.

Данн уже отсидел сестре все колени, но она не жаловалась, терпела, потому что знала, насколько братишке необходим тесный контакт с ней, понимала, что она должна терпеть. К нему вернулась привычка младенчества: он вдруг засунул в рот большой палец и принялся его шумно сосать. Видно было, что Дэйму этот шум раздражает. Маара вытащила палец у мальчика изо рта, но он сразу же сунул его обратно.

— Пора спать, — решила Дэйма.

— Но еще рано, — возразила Маара.

Дэйма ответила не сразу, и Маара поняла, что то, что она сейчас скажет, следует запомнить.

— Я знаю, что вы привыкли жить иначе. Но придется привыкнуть жить так, как живу я. — Еще пауза. — Мне и самой пришлось привыкать жить не так, как я жила раньше. Извини, Маара, ничего не поделаешь.

Маара заметила, что Дэйма говорит очень тихо, почти шепчет. Она и сама невольно понижала голос с тех пор, как попала в этот каменный капкан. И вздрогнула от громкого вопроса Данна, почти крика:

— Почему? Почему? Почему?

— Ш-ш-ш… — загасила его порыв Дэйма.

— Почему? Почему? Почему? — жарко зашептал он. Сердце Маары сжалось: он научился слушаться, повиноваться, утратил детскую безудержную храбрость и уверенность. Раньше он никогда ничего не боялся, ему не приходилось ничего бояться, но это было давно, в прежней жизни, когда они носили другие имена… И вот теперь…

— Завтра поиграем во «Что я видел?» — спросила Маара. Дэйма кивнула, но не сразу. Она всегда обдумывала свои действия, слова. Все здесь какое-то замедленное, подумала Маара, Прежняя жизнь приучила ее к быстроте и легкости, к воздушности, к свободному дыханию. А здесь даже воздух давил… мешал вздохнуть всей грудью. Светильники чадили, смазывая носоглотку сальным духом.

— Утром, как проснемся, — пообещала Дэйма. Женщина встала, тяжелым усталым шагом направилась к двери. Маара услышала стук закрывающихся ставней, затем — как чиркнула спичка о камень стены. Дверной проем тускло осветился. Дэйма подошла к Мааре, взяла на руки Данна, шепнув:

— Тихо. Тихое время наступило.

Она понесла мальчика в соседнюю комнату. Он тут же запищал:

— Маара, Маара…

Маара встала, направилась за ними. Дэйма положила Данна туда, где сама лежала вечером. Раздевать его не стала. Дома они всегда спали в маленьких белых ножных рубашечках.

— Разбужу вас, когда рассветет. Свет погасишь, когда захочешь, Маара.

Между главной комнатой и этой двери не было. Маара слышала шаги Дэймы. Вот она погасила светильники и улеглась. Выждав немного, Маара подошла к двери, выглянула. Дэйма лежала, вытянувшись во весь рост, очевидно, спала. Седые волосы раскинулись по плечам, по лицу, по постели. Конечно, она очень устала. Прошлой ночью совсем глаз не довелось сомкнуть.

Вернувшись, Маара увидела, что Данн тоже спит.

— Не могу я спать так рано, — прошептала она сама себе. Действительно, спать не хотелось. Маара прислушалась: снаружи тихо, все попрятались по домам, может быть, тоже спят. Маара обратила внимание на стены. Ее заинтересовали изображения, рельефы и гравировки. Вот изображение процессии людей: они несут кувшины и корзины мужчине и женщине, оба с какими-то высокими колтунами на головах. Они не похожи на ее народ, ее соплеменники высокие, стройные, волосы у них черные, длинные, спадают на плечи, на спины. Люди на картинке иные. Широкоплечие, с тонкими талиями, длинноногие и узколицые. Волосы у них обстрижены и разделены на прямой пробор. На них какие-то хламиды, оставляющие одно плечо свободным. На скальный народ вроде тоже не похожи. Кто они? Другой камень совсем гладкий, на нем цветное изображение таких же людей. Красный, желтый, зеленый цвета… Здесь видно, что волосы у них черные, кожа красновато-розоватая, одежда полосатая, подпоясана длинными шарфами. На этом камне поместилась только часть картины, а следующий камень тоже гладкий, но ничем не украшен. Среди других стенных блоков были и грубо обтесанные, неотшлифованные, но попадались и украшенные гравировкой и росписью. Некоторые оказались вставленными в стену вверх ногами, и Мааре приходилось выворачивать шею, чтобы лучше рассмотреть картины. Что за люди изображены здесь? Почему Маара никогда раньше их не видела? Какая интересная на них одежда. А ткань такая тонкая и нежная, что девочка невольно пошевелила пальцами, представив себе, как приятно к ней прикоснуться.

Свеча, стоявшая в мелкой плошке, угасает, разжечь ее снова Мааре нечем. Открыть ставню? Но стук может разбудить Дэйму. Потом девочка заметила возле свечи маленькую палочку, длиной с ее мизинец, и поняла, что достаточно чиркнуть ею о стену и добудешь огонь. Она задула свечу и скользнула в постель.

Тьма кромешная. Такая же удушающая, как и духота закупоренной комнаты. Дома Маара спала в просторной комнате с высоким потолком, могла отдернуть занавеси на окнах, любоваться звездами. Яркое звездное небо иногда будило ее среди ночи.

Тихо лежала Маара, прислушиваясь, напряженная, готовая к чему-то неожиданному и неприятному. Дом стоял на краю деревни, она заметила неподалеку несколько засохших деревьев. Казалось, должны раздаваться какие-то ночные шумы: крик птицы, жужжание насекомых. Но она ничего не могла уловить. Воздух пахнет свечной гарью и маленьким ребенком. Ей нравилось уткнуться носом в шею брата, щекотать его, ласкать; он смеялся, обнимал ее, гладил… Но сейчас Данн дергался и хныкал, наверное, кошмары мучили его… Может быть, разбудить, утешить его? С этой мыслью она заснула, и проснулась, когда Дэйма открывала ставни, впуская в комнату утренний свет. Данн несся к сестренке, раскрыв объятия:

— Маара, Маара…

Она подхватила его и понесла в другую комнату, где ставни были открыты и Дэйма уже привела в порядок свою постель.

Позже, вспоминая это время, Маара всегда в первую очередь задерживалась мыслью на ощущении тяжести, веса Данна, боли в спине, руках и шее. Дэйма понимала ее положение и придумывала способы отвлечь мальчика, призвать его на помощь или дать какое-то мелкое надуманное поручение, чтобы только облегчить положение Маары, позволить ей немного отдохнуть.

Еда на столе: та же белая штуковина, на этот раз с простоквашей. Мааре на эту пищу и смотреть не хотелось, но она знала, что другого не дадут, приходилось есть. И Данн тоже ел безропотно. В миске Дэймы еды было гораздо меньше.

«Пищи тут не хватает», — поняла Маара.

Они встали из-за стола, и девочка спросила:

— Можно осмотреть дом?

— Начни с этой комнаты.

Маара внимательно огляделась и сразу заметила, что тут нет ни гравировок, ни цветных росписей на стенах. Над головой солома, кое-где свисавшая клочьями. Все блоки каменной кладки гладкие, одинаковые размером и формой, швы между ними не заделаны массой, которую она привыкла видеть между камнями. Камни соединяются плотно, но есть в стене и щели, которые можно использовать. Например, всунуть туда палку и что-то на нее повесить — лампу или еще что-нибудь. Из стен торчали крюки, на которых висели всякие ложки, плошки да ножи. Вся посуда, из которой они ели за завтраком, висела на таких крюках и крючках.

Маара прошла в комнату, в которой они с Данном ночевали. Эту комнату она уже изучила, знала и маленькую уборную, примыкающую к ней, с глубокой дырой, уходящей вертикально вниз. Рядом с дырой стояли ящик с землей, из которого торчала лопатка, и кувшин с водой для подмывания. Для вытирания ничего на стенках не висело, потому что коричневая ткань не намокала, а в сухом здешнем воздухе влага между ногами испарялась почти мгновенно.

Данн понесся за сестрой, догнал, схватил ее за руку:

— Маара, Маара!..

Подошла Дэйма, прошла в помещение, отделенное от спальни занавесом. В этом помещении на полу в центре торчали три почерневших от сажи камня, между ними зола и остатки головешек. Здесь Дэйма готовила пищу. На стенах закопченные котелки и сковородки. Тут потолок тоже каменный, над очагом проделана дыра, от нее спускается веревка, при помощи которой отверстие для выхода дыма можно закрыть каменной заслонкой, например, в случае дождя. Веревкой давно не пользовались, на ней вверху болталась старая паутина. Стены кухни выложены грубым камнем, без всякого декора, зато с зазорами, сквозь которые кое-где можно видеть то, что делается снаружи. Из кухни дверь еще куда-то, запертая тяжелым деревянным брусом с цепью. Дэйма отперла цепь большим ключом, сняла засов, открыла дверь. За дверью темное помещение без окон. Дэйма вошла туда, зажгла светильник на стене и свечу в напольном канделябре. В углу Маара заметила что-то вроде большого каменного ящика. Чтобы заглянуть в него, она отделалась от хватки Данна и подтянулась на руках до края этого ящика. Резервуар для воды. Маара уселась на краю, свесив ноги, и Данн тут же принялся дергать сестру за лодыжки и ныть противным голосом. Подальше у стены еще один каменный ящик, побольше, и деревянный сундук, вроде тех, в которых они хранили вещи дома. Девочка спрыгнула на пол, снова взяла брата за руку. Дэйма подняла его на руки, и он не возражал. Он уже привык к новой опекунше, даже прижался к ней, сунул в рот палец и зачмокал. Противно зачмокал, омерзительно. Дэйма как будто не слышала. Маара отошла подальше, ко второму каменному ящику, и обнаружила в нем белую пыль. Ага, вот что они едят. Она сунула в пыль палец, облизнула его… Вкуса не поняла. Да и не было у этой пыли никакого вкуса.

— Это растет в поле?

— Мы едим только корни.

— Здесь растут?

— Нет, больше не растут. Воды не хватает.

— А откуда тогда?..

— Привозят с севера, продают нам.

— А если не привезут?

— Будет голод.

— Чмок, чмок, чмок… — Данн бесил Маару, хотелось закричать на него, ударить…

Она с трудом сдержалась, но тут же устыдилась своей раздражительности и заплакала. Утирая слезы, подошла к деревянному сундуку, крышку которого едва подняла — тяжело. Внутри одежда. Такая, какую они носили дома. Туники, штаны, шарфы, платки разных цветов, красивые, изящные вещи, сделанные из растений, которые потом убила засуха, или из ниток, которые вытягивались из червячков. Маара не трогала вещей, чтобы не испачкать их и не закапать слезами, но очень ей хотелось зарыть руки в эти вещи, гладить их, мять, прижимать к лицу… Она смотрела на вещи и плакала, слушая, как противный Данн сосет свой противный палец. Дэйма вздохнула, вытащила палец изо рта малыша. Он тут же уткнулся ей в шею и зарыдал.

«Бедная Дэйма, — подумала Маара. — Достались ей двое нытиков и хором ревут…»

Девочка пересилила себя и перестала плакать.

Она тщательно вытерла руки и осторожно погладила лежавшую сверху ярко-желтую вещицу. Дома тоже хранили такую одежду бережно, следили за ней, потому что знали: новой такой уже не будет.

Маара осторожно опустила крышку сундука и оглядела серые слепые стены. На каменной полке лежали брошенные абы как коричневые «скальные» тряпки. Чего их беречь, уж с ними-то ничего не случится.

Она подошла к еще одной двери, на этот раз каменной, движущейся по канавке, слишком для нее тяжелой. Дэйма отодвинула и эту дверь. Света от напольной свечи из кладовой хватило, чтобы увидеть, что в комнате пусто, но стены украшены фрагментами цветных росписей.

— Потом сможешь подробнее рассмотреть картинки, — сказала Дэйма.

Она прошла эту комнату и открыла еще одну дверь. И та комната пуста. Чтобы осветить ее, Дэйма чиркнула о стену спичкой.

— Еще две комнаты. Всего четыре пустых комнаты.

— И в них тоже картинки?

— В двух из четырех.

Они вернулись тем же путем, Дэйма закрыла и заперла кладовую. Потом отнесла заснувшего Данна на его постель.

— Хорошо, что он спит. Может быть, дурные события забудутся, сгладятся в памяти.

Старуха и девочка прошли в столовую, сели к столу.

— Начнем? — спросила Дэйма.

Маара думала о многом сразу и хотела отказаться, но как-то само собой изо рта вылетело:

— Да. — Она облизнула губы и начала: — Четыре пустые комнаты. Значит, в других домах мало людей, иначе они бы пришли сюда. Они ушли?

— Многие умерли от засухи и болезней. Многие ушли на север.

— То же, что и в Рустаме. Он наполовину опустел.

— Да, знаю.

— Откуда знаешь?

— Идут люди с юга, идут с севера. Рассказывают. Все меньше народу передвигается. Два месяца назад был один. Сказал, что в Рустаме воюют.

— Два месяца… Я не знала, что там война.

— Наверное, родители не хотели тебя пугать, Маара.

— Значит, они надеялись, что война скоро закончится.

— Нет, Маара, не думаю. Это вряд ли.

Девочка помолчала.

— Лучше не надо об этом. А то я опять расплачусь. — Губы ее дрожали, но она овладела собой. — Пища и вода под замком. Но если скальные люди захотят, они смогут разобрать стены и украсть запасы. Или отобрать.

— Пока всем хватает. Но и только. Если бы прошли дожди, можно было бы вырастить хороший урожай, пополнить запасы.

— Но дождей давно не было. По деревьям видно. У нас деревья еще хуже, но ваши тоже засохли.

Говоря о дожде, Маара почувствовала, что захотела пить. Она уже начала привыкать к постоянной жажде. Дэйма заметила, как девочка облизнула губы, и налила ей полчашки не очень вкусной воды.

— Этот дом построили не весь сразу, — продолжила Маара. — Комнаты с картинками построены первыми. Камни с картинками взяли из какого-то другого дома.

— Правильно, — похвалила Дэйма.

— Остальные пристроены позже. Эта, например.

— Верно.

— Раньше в деревне было больше народу, и им нужно было больше комнат.

— Да, сейчас осталось гораздо меньше людей, чем прежде. Чем десять лет назад, до того, как ты родилась.

Мааре понадобилось довольно много времени, чтобы переварить это «до того, как ты родилась». Ее собственная жизнь казалась ей долгой, накопившей много событий в памяти, по большей части с участием младшего брата.

— На картинках не скальные люди и не наш народ. Кто они?

— Они жили здесь очень давно.

— Когда?

— За тысячи лет до нас.

— Тысячи… — Нет, этого Мааре не понять. Только что она пыталась понять, что такое десять лет назад. За три года до ее рождения. Когда ее еще не было. Эти три года — и то казались немыслимым промежутком времени.

— Говорят, они жили здесь шесть-семь тысяч лет назад. Их постройки сохранились там, на холме.

Глаза Маары наполнились слезами. Тысячи лет… Всегда… Уснуть бы, как Данн, который погрузился в сон от усталости, потому что перешагнул порог допустимого.

— Но ты из нашего народа. Ты живешь здесь, и скальные люди тебе разрешают жить в их деревне. Они тебя боятся?

— Молодец, — снова похвалила Дэйма. — Боятся, но уже не так, как раньше.

Этого Маара не поняла.

— Ты очень хорошо все понимаешь, — успокоила ее Дэйма. — Сейчас я тебе расскажу остальное.

— Нет-нет, я попробую сама. Ты пришла сюда так же, как и мы с Данном. Тебе тоже пришлось сбежать.

— Да.

— И это было до моего рождения?

— Задолго. Это было тридцать лет назад, — улыбнулась Дэйма.

— Тридцать… — Всё. Продолжать Маара не могла.

— Я сбежала с детьми. Двое у меня их было. Мужа убили в бою. Нам приходилось прятаться, передвигаться тайком, потому что солдаты искали сбежавших. Дважды я воровала лошадей у скальных людей. Потом мы отпускали их, чтобы они нашли дорогу домой. В некоторых деревнях нам не позволяли даже ненадолго задержаться, но отсюда нас не прогнали.

— Почему?

— Потому что за год до этого наш народ наказал местных жителей за нападение на небоход, который тут опустился на землю.

— И они подумали, что ты пришла их наказать?

— Они подумали, что я шпионка.

— Что это такое?

— Они думали, что я слежу за ними и сообщаю нашему народу.

— Значит, они не любили тебя.

— Да, они меня ненавидели и боялись. Детям приходилось все время быть начеку. Однажды я ушла на рынок — тогда здесь еще был рынок — и оставила детей дома. А скальники запустили в дом дракона. Но дети заперлись от него во внутренней комнате.

— И что ты потом сделала?

— Ничего. Вела себя, как будто бы ничего не случилось. Выгнала дракона, и он ушел в холмы.

Маара видела, что Дэйме тяжело вспоминать, как здешние люди ненавидели ее детей.

— А где они теперь, твои дети?

— Я надеялась узнать у тебя. Они ушли в Рустам.

— Там ведь мой дом!

— Вот именно.

Маара задумалась.

— Может быть, я их встречала?

— Может быть. Их зовут Морей и Клуарт.

Девочка молча покачала головой. Последовала длительная пауза, которую нарушила Маара:

— Что-то еще, Дэйма?

— Мне пришлось бежать, потому что твоя семья выгнала мою семью из нашего дворца.

— Моя семья обошлась с вами так же, как злые люди с нами?

— Этот злой дядька — мой двоюродный брат Гарт. Как и добрый, Горда.

— Это все очень сложно. Трудно понять.

— Нет, ничего сложного. Так было всегда. Во все времена родственники грызлись между собой.

— Всегда, — прошептала девочка, сдерживая слезы.

— Да. Ничего не поделаешь, Маара. Кто захватил власть, тот старается ее удержать, а другие стремятся ее у него отнять. Но часть моей родни дружна с твоей родней, они приблизились ко двору. И твои родичи, узнав, что я здесь, послали мне подарки.

— Что послали?

— Деньги. Монеты. Я их спрятала, потом покажу где. Но сначала надо убедиться, что за вами никто не погнался. Потому что, если они вас схватят, то непременно захотят узнать, где спрятаны деньги.

Маара, дрожа, вспоминала злого Гарта, угрожавшего избить ее, если она не скажет… не скажет того, о чем она не имела представления.

— Понимаю, тебе нелегко это слушать, — нахмурилась Дэйма, — но лучше поговорить сейчас, пока Данн спит. Твоя бабушка — двоюродная сестра моей матери. Она меня любила. Однажды она даже послала мне приглашение вернуться. Но твои родители перехватили это приглашение. И кроме того… — Она оттянула коричневую ткань, обнажив обезображенную рубцами кожу на груди. — Этого я никогда не забуду. Сделано это по приказу твоего отца.

Маара беззвучно плакала.

— Не надо плакать, Маара. Лучше попытайся понять. Слухи о подготовке Гартом восстания ходили давно. Темные слухи, глухие, но я-то хорошо знаю своего двоюродного брата. Он всегда был… Ты права, называя его злым. Но ничего удивительного в том, что он хотел вернуть отобранное имущество, дворец и земли своей семьи.

— Но теперь ты можешь вернуться…

— Нет. Я не доверяю Гарту. Кроме того, сколько это продлится? Снова вспыхнет мятеж, снова война. Чем меньше воды и пищи, тем больше крови. Кроме того, чем дольше он удержит власть, тем сильнее его возненавидят, потому что он жесток. Он не сможет оставаться у власти долго. Я уже стара, Маара. Полжизни я прожила в этой деревне, узнала здешних людей. Это не мой народ, но некоторые из них выросли у меня на глазах, они относятся ко мне по-доброму. Когда я болела, после того как сыновья отправились в Рустам, одна из соседок ухаживала за мной. Ее зовут Рабат.

— Скальные люди знают об одежде, которая у тебя в сундуке?

— Знают. Когда я болела, Рабат взяла у меня ключи и все обыскала. Я лежала здесь в углу и смотрела, как они тут роются. Они думали, что я богаче. Искали деньги, но не нашли.

— А одежду не взяли?

— Кое-что взяли, немного. Она им не подходит. У нас ведь и сложение разное. Мы высокие, стройные, а они коренастые коротышки. Дети иногда носят, пока не вырастут или не порвут. Наша одежда непрочна.

Мааре показалось, что Дэйма вот-вот заплачет. Вот ведь странно: она не так горевала, рассказывая о смерти мужа, о своих мучениях, а теперь готова расплакаться из-за какого-то тряпья.

— Всё вокруг такая гадость, Маара… И лучше не станет. Злое время… Наши вещи — одежда, утварь нашего народа — все столь прекрасное и такое непрочное, хрупкое, недолговечное. А здесь, у них, все безобразно и вечно.

— А мы не стремились сделать вещи вечными?

— Всё это изобрели еще до нашего появления здесь.

— Изобрели?

— Да, изобрели. Ты этого слова не знаешь, потому что сейчас ничего больше не изобретают. Давным-давно была такая штука, которую называли цивилизацией… своего рода образ жизни, что ли… Тогда и изобретали всякие новые вещи. У людей была тогда наука — образ мышления, когда докапываются до основ всего, до причин. Тогда строили много разных машин, делали металлы… — Она замолчала, вытянула вперед руку, положила ее на ладонь Маары. — Очень давно это было. Люди изобрели много разных машин, которые выполняли всякую работу. Умные машины, всё могли делать. Но я не об этом. Никто не знает, почему все изменилось, почему тому времени пришел конец. Говорят, что из-за этих машин было много страшных войн, и поэтому решили люди все машины уничтожить. Были и попроще машины. Изобрели и одежду, которой сносу нет, и металл, который сломать нельзя. В лесах, говорят, много складов таких вещей, но их не найти. Потом пришел наш народ, желая перехватить все у скальных людей. Но нашему народу не нравились вечные вещи, поэтому мы отдали их скальникам, а для себя делали новые, из растительных волокон, а посуду изготовляли из разных видов глины, обжигали. Дома ты видела много такой посуды, видела и емкости из вечного металла.

Маара молчала, внимательно слушала.

— Почему здесь эти лампы? Вот эта, например…

— Скальные люди во время войн грабили дворцы, пользуясь суматохой. Но лампы эти давно сломались, никто не помнит их света.

— А почему ты не спросила о сыновьях тех, кто нас сюда привел?

— Времени не было.

— Кто они? Почему они хотели нас спасти?

— Горда нанял их, чтобы они доставили вас сюда. Наверное, он думал, что здесь для вас безопасней всего.

— Здесь и вправду безопасней всего?

— Не сказала бы. Но раз мои дети выжили, сможете выжить и вы.

— Я боюсь.

— Это хорошо. Значит, ты настороже. Страх — хороший советчик.

— Понятно.

— Что ж, на сегодня достаточно. Обдумай все хорошенько, Маара, позже мы еще побеседуем.

— И поиграем во «Что я видел?»

— Обязательно. Мне самой интересно. И Данна нужно воспитывать. Ведь школ здесь нет, здешних детей не учат ничему вообще. — Дэйма встала. — Уж полдень. К вечеру все пойдут к реке за новой водой, и мы пойдем. Я возьму вас с собой, чтобы все вас увидели. И запомни, вы мои внуки. Ты хорошая девочка, Маара. Плакать не надо. — Она обняла Маару, прижала к себе. — Разбужу-ка я Данна, не то он ночью спать не будет. И у меня для вас есть сюрприз по части еды.

Она вытащила из горшка крупный желтый корнеплод, нарезала его мелко, разложила по трем мискам, залила водой и направилась за Данном.

Маара сунула палец в миску, облизала его… Сладко, вкусно… С трудом она дождалась возвращения Дэймы с Данном. Братишка сразу взгромоздился к ней на колени, сунул палец в рот и зачмокал, однако Дэйма велела ему прекратить.

Они съели все, и Данн тут же попросил еще. На что Дэйма сообщила, что сначала нужно найти такой овощ в земле, а это не так уж и просто.

Дэйма вручила Мааре большой кувшин, Данну — маленький, а сама взяла четыре больших бидона, связанных попарно и примотанных веревками к коромыслу. Она отодвинула дверь. Маара зажмурилась от яркого света, Данн тоже сжал веки и отвернулся. Затем девочка оказалась на улице, держа Данна за руку. На них глядели скальные люди, много людей, толпа. Маара пересилила страх, стояла спокойно, рассматривая их, стараясь не казаться испуганной. Никогда она еще не видела скальных людей так близко, не могла подробно разглядеть их сероватую кожу, бледные, как будто больные глаза, курчавые, торчащие во все стороны волосы. Большие они, крупные. Все в них казалось Мааре больным, неестественным, но она понимала, что они здоровые, сильные люди. Она видела, как они таскают тяжести, переносят грузы. На одной скальной девочке Маара заметила тунику, сильно испачканную, изорванную, однако можно было угадать первоначальный желтый цвет ткани.

— Это мои внуки, — сказала Дэйма. — Маара и Данн.

Все пристально смотрели на исхудавших девочку и мальчика, рассматривали лица, короткие черные волосы, утратившие блеск из-за въевшейся в них грязи.

— Да, мы знаем о войне в Рустаме, — кивнул какой-то мужчина. — Где твои родители, девочка? — спросил он у Маары.

— Не знаю, — выговорила Маара, чувствуя, что у нее дрожат губы. Она сжала их покрепче, глядя на его большие желтые зубы, оскаленные в улыбке.

— Это Кулик, — сказала ей Дэйма. — Он здесь самый главный.

— Ты не кланяешься старшим? — удивился Кулик.

— Кланяешься? — повторила Маара, не поняв толком, что это такое и для какой оно надобности применяется.

— Она ждет, что мы ей поклонимся, — проворчала какая-то женщина.

— Пора идти, — вмешалась другая женщина. — Вода ждать не станет.

— Это Рабат, — пробормотала Мааре Дэйма. — Я о ней рассказывала. Она живет рядом.

— Рада вас видеть, малыши, — улыбнулась Рабат. — Я ваших родителей помню такими же, как вы сейчас.

Толпа уже двигалась, направляясь к гряде, к реке. Каждый тащил одну или несколько посудин. Ведра, кувшины, какие-то гулкие прямоугольные штуковины с косым горлышком в одном из углов… Рабат оказалась как раз перед Маарой, взгляд которой приковался к мерно жующим что-то массивным челюстям соседки. По жирным рукам ее стекал пот, запах от нее исходил жаркий и мощный, бледные волосы блестели, как будто смазанные жиром, — на самом деле блестели они тоже от пота. И тут Маара обратила внимание, что коричневая одежда скальных людей казалась разноцветной. Иногда она отливала серебром, бросала цветные или белесые блики, на некоторых выглядела чуть ли не черной. Переведя взгляд на свою собственную одежду, девочка заметила, что и ее туника в складках кажется почти черной.

Рабат тем временем переместилась назад, пристроилась к Дэйме, сообщая той полушепотом последние новости.

— Вчера вечером нарвалась я на солдат. Четверо их было. Я с реки шла домой. Спросили они о тебе, о детях. Я сказала, что нет у тебя никаких детей, одна живешь, давно уже. А где народ, спрашивают… Ну, где народу быть, я сказала, что на реке. И ты, мол, там, на реке. Ну, я-то знала, что ты с детьми дома. Опасалась, что попрутся они к реке, но они еле ноги волокли, устали. Один даже предложил заночевать в деревне, и я уж хотела наврать о скальной лихорадке, мол, у нас эпидемия. Но старший сказал, что некогда, поспешать надо. Поспорили, чуть не подрались. Похоже, им не так хотелось детей искать, как на север смыться.

— Спасибо, Рабат, я перед тобой в долгу, — сказала Дэйма тоном, в котором Мааре послышалось что-то многозначительное.

Рабат кивнула: да, разумеется, в долгу. Она наклонилась к Мааре, наклеила на физиономию фальшивую улыбку, спросила:

— А где твои папочка и мамочка, дорогая?

Маара поняла, что Рабат имеет в виду не ее настоящих родителей.

— Не знаю, — жалобным голоском протянула она.

С той же переслащенной улыбкой Рабат повернулась к Данну.

— А ты, значит, наш маленький Данн. Как твои папочка и мамочка поживают?

Данн сосредоточенно вглядывался в траву, в кочки и кусты, и Маара испугалась, что он ляпнет: «Никакой я не Данн!» На лице Дэймы тоже появилось озабоченное выражение.

— Не знаю я, где они. Ушли. — И малыш заплакал. Маара остро ощутила, насколько они здесь чужие всем, кроме, может быть, только Дэймы.

Они шагали между засохшими деревьями, и Маара как будто ощущала пальцами сухость и удивительную хрупкость готовых рассыпаться в пыль листьев, так не похожих на сочные листья растений возле их дома, которые слуги поливали каждое утро. Эти деревья стояли слишком далеко от реки, им мимолетный паводок не дал ни капли влаги.

Толпа вышла на гребень и остановилась. Все повернулись к четверым отставшим, с любопытством буравя взглядами новичков, Маару и Данна. Опять перед ними стена этих людей, головы которых окружены сияющими шарами волос, иногда почти белых, иногда соломенно-желтых, у кого-то почти оранжевых. Сильные люди, им ничего не стоило убить их, слабых детей, убить старуху Дэйму. Но ведь не убили же они ее… И Рабат подруга Дэймы… Нет, не подруга! Прикидывается подругой!.. Так думала Маара.

У подножия гряды трава покрыта бурой матовой пылью, которая еще недавно представляла собой блестящую коричневую пленку грязи, оставленной потоком. Далее — вода. Но это уже не та река, широкая и полноводная. Сейчас она съежилась в самом центре речной долины. Ближе к воде жались незасохшие деревья. У воды толпилось множество живности всевозможных семейств, родов и видов. Среди них встречались и опасные, и именно из соображений безопасности скальные люди направились к воде толпой.

Передовые уже завопили, принялись размахивать палками, дубинками, отгоняя животных, в основном тех, которых народ Маары и Данна использовал для получения молока и мяса. Хотя тут немало было и совсем мелких, быстро шмыгнувших в траву и затерявшихся в ней. И тягловых птиц заметила Маара, даже попыталась поискать среди них «свою», которая везла их. Сейчас все звери и птицы были сухими, худоба их в глаза не бросалась.

— Вода, вода! — закричал Данн и дернул Маару за руку.

— Смотри, как бы тебя не сожрал водный дракон! — с напускной строгостью погрозила ему пальцем Рабат. Данн испугался и отпрянул.

Толпа окружила изолированный водоем, яму-вымоину, заполненную водой, и все принялись с воплями колотить по воде палками. Поверхность подернулась рябью, из воды выныривали и снова исчезали какие-то существа, и вдруг на берег, шипя и клацая зубами, вывалился громадный ящер, водяной дракон, хищник, питавшийся животными поменьше. Он нервно дернул хвостом и понесся прочь.

— К реке побежал, — сказала Рабат. — Она ведь пока еще течет, большая река.

Маара видела, что животные перебираются от малой ближней реки через гряду к большой, скрытой за холмами. Она поняла, что пересекла не большую реку, а ее приток.

Толпа все еще колотила по воде, и оттуда выскочил здоровенный жалохвост. Маара слышала об этих чудищах, но видеть их ранее ей не довелось. Размером он был со взрослого скального мужчину, вместо рук — клешни, каждая из которых легко смогла бы перекусить Данна пополам, а длинный хвост заканчивался острым шипом. Маленькие глазки чудовища свирепо сверкали. Люди не побежали прочь при виде монстра, но, храбро размахивая палками, двинулись на него, принялись колошматить его, что было силы, — и жалохвост тут же понесся вон, нырнул в ближайший затон, распугав собравшихся на его берегу животных. Маара заметила там еще одного жалохвоста, поменьше, нанизавшего на шип сухопутное животное намного больше себя и рвущего его клешнями, пожирающего живьем. Издыхающая жертва слабо подергивалась, блеяла и стонала.

Толпа, казалось, устала от воплей и размахивания палками. Люди поутихли, принялись наполнять принесенные с собой сосуды. Мужчины, женщины и дети, Дэйма и Рабат… Маара зачерпнула воды в свой кувшин, помогла Данну. Набрав воды, люди попрыгали в замутненный водоем, принялись плескаться. Данн вырвал руку, тоже прыгнул в воду, забултыхался, как щенок.

— Ага, попался! — ухмыльнулся Кулик и широкой своей ладонью прижал Данна сверху. Мальчик с головой ушел под воду.

— Прекрати! — крикнула Дэйма.

Рабат не издала ни звука, а просто нагнулась и вытащила Данна из воды. Тот сразу принялся отфыркиваться и отдуваться. Кулик засмеялся, выставив зубы. Смеялся и Данн, казалось ничего не заметивший, рвавшийся обратно в воду. Дэйма, однако, взяла малыша у Рабат и отошла от воды, не обращая внимания на его стенания и причитания. На Кулика она не взглянула. Маара быстро ополаскивалась, держась возле Рабат, застывшей по пояс в воде. Рядом с Рабат плавала рубаха-платье, и женщина пристально смотрела на Кулика. Дэйма позвала Маару, и та вышла из воды, отряхнулась, и вода на тунике мгновенно высохла. Дэйма тем временем отгоняла от своих бидонов какую-то женщину, явно примерявшуюся их украсть. Та ухмыльнулась и отошла прочь.

Вышла из воды и Рабат. Вода стекала с ее туники, и цвет одежды быстро менялся от темного, почти черного, до коричневого, слегка серебристого. Вылезали из воды и остальные, а изгнанные животные понемногу возвращались.

Маара посмотрела на Данна. Он смыл с себя пыль, но волосы остались грязными, спутанными. Она чувствовала, что и у нее голова грязна до невозможности. И когда представится возможность ее вымыть — неизвестно. Они двинулись в обратный путь. Дэйма с четырьмя бидонами, Маара, таща за руку Данна, и Рабат. Данн все время оглядывался и ныл:

— Я в воду хочу! Хочу в воду!

— Тебе нельзя туда одному, — сурово отрезала Дэйма, и Маара поняла, какая сложная задача ложится на ее плечи. Она все время должна следить за братом, ни на минуту не выпуская его из виду.

Скоро вернулись в деревню. Попадались в ней дома и побольше, чем у Дэймы, были и меньшего размера, иные совсем крохотные каменные кубики, крытые сухой травой. Некоторые наполовину или даже полностью развалились. Возле каждого дома каменный резервуар, к которому с крыши подходят трубки и желоба.

Рабат обратилась к Дэйме, и Маара поняла, что разговор зашел о вещах весьма важных.

— Я сегодня доила нашу молочную скотину. Кормила, поила. Ты занималась со своими внуками.

Она сказала это без иронии, но Маара поняла, что истории с внуками соседка не поверила.

— Спасибо, — ответила Дэйма. — Я перед тобой в долгу. — Опять эта фраза произнесена с особым ударением.

— Я взяла половину молока, как обычно.

— Мне теперь нужно больше молока, для детей, — сказала Дэйма.

— Но она дает меньше молока, чем раньше.

— Тогда мне нужно все.

— Но ты ведь передо мной в долгу.

— Отдам за молоко овощами.

— А солдаты?

— Это такой крупный долг, что немного молока не в счет.

— Ну, хоть четверть, — настаивала Рабат.

— Ладно, — сердито согласилась Дэйма, не глядя на Рабат, которая исподлобья, как будто стыдясь, смотрела на Дэйму. — Милые у тебя ребятишки.

Дэйма ничего не ответила.

Они почти дошли. Возле соседнего дома женщины вдруг обнялись. Но чувствовалась в их объятии неискренность.

— У меня почти ничего не осталось, — оправдывалась Рабат. — Без молока…

— Ничего, ничего, не беспокойся, — утешала Дэйма. — Перебьемся.

Рабат, подхватив ведра, ушла к себе, Дэйма с детьми подошла к своему дому.

Маара остановилась возле резервуара.

— Там есть вода?

— Была бы, если бы прошел дождь.

Данн запрыгал, пытаясь зацепиться за что-нибудь и подтянуться к краю резервуара. Дэйма подхватила его кувшин, не дав сосуду опрокинуться, занесла воду в дом, вернулась и подняла мальчика, усадила его на край каменного бака.

— Там скорпион! — крикнул он.

— Свалился, наверное.

Маара тоже пыталась дотянуться до верха. Дэйма подсадила и ее, и девочка устроилась рядом с братом. Свесив ноги внутрь, она следила, как бы скорпион не добрался до них.

Разозленное насекомое карабкалось по каменным стенкам, но снова и снова срывалось вниз.

— Бедняжка, — пожалела его Маара.

— Похож на жалохвоста, только маленький, — заметил Данн.

Дэйма взяла палку, дотянулась до края резервуара, сунула палку вниз, скорпиону. Тот уцепился за палку клешнями, но отпустил, когда палка поднялась.

— Держись, не то пропадешь там, — убеждала его Дэйма. Скорпион внял ее уговорам, вцепился в палку, и Дэйма подняла его, перенесла на траву. Втроем они посмотрели скорпиону вслед.

— Он такой же голодный, как и все остальные, — сказала Дэйма.

Камень резервуара припекал ноги, и Маара соскочила вниз. Дэйма тоже спрыгнула, сняла Данна, не успевшего раскрыть рта для протеста.

— Когда здесь в последний раз была вода?

— Мощная гроза была у нас в прошлом году. Цистерна наполнилась. И внутренний бак я заполнила тогда. Надолго хватило.

— Может быть, пойдет дождь.

— Иногда мне кажется, что больше вообще дождей не будет, — вздохнула Дэйма.

Войдя в дом, Данн тут же принялся сладко зевать. Сонно проглотил простоквашу, гримасничая и капризничая, потом проследовал с Маарой в уборную и в постель. Уснул он сразу.

Маара подумала, что ей хочется, чтобы Данн «проспал» свои дурные воспоминания — но как же тогда игра «Что я видел?» Она развивает память, требует, чтобы ты все помнил. Темнело. Дэйма засветила напольную свечу. Каменные стены охлаждали помещения, не давая входящему в окно наружному воздуху прогреть его. Но утром солнце снова выскочит из-за горизонта, жестокий враг, не дающий высунуть носа из дома.

Маара подсела к каменному столу, где уже сидела Дэйма.

— Твоя соседка шпионка? Она всем рассказывает, что узнает у тебя?

— Она, конечно, шпионит, подглядывает, но вряд ли рассказывает. Не всем и не всё, во всяком случае. Не так все просто. Конечно, я ей не доверяю. Ты об этом думаешь, Маара?

— Да.

— Но она лечила меня, когда я серьезно заболела. И я ухаживала за Рабат, когда она сломала ногу. И с детьми она мне помогала.

— У нее нет своих детей?

— Умерли в малую засуху. Заболели и умерли.

— О солдатах, которые нас искали, она скажет остальным?

— Не знаю, но сомневаюсь. А какая разница? Если бы солдаты предложили деньги за нас, тогда другое дело. Но они скорее всего на самом деле просто спасались, удирали на север. Рабат на меня рассчитывает. У нее мало пищи осталось. В последний раз я для нее покупала продукты, когда торговцы приезжали. У нее ни денег не было, ни чего-нибудь для обмена. Они меняют муку на корни, но корни трудно найти. Кое-кто тут мак выращивает, но сейчас и для мака слишком сухо. Я Рабат и воду давала, когда у нее закончилась. А она помогает мне с молоком.

— А почему у нее нет своих молочниц?

— Я же говорю тебе, не так все просто. У нее были четыре молочные животины. Она с мужем жила, и они выделили мне одну для детей. Муж ее очень добрый был человек. Жаль, умер. Однажды ночью у нее украли оставшихся трех. Мимо шли какие-то беженцы, они и украли. И с тех пор мы обходимся одной сообща. Все по справедливости, как мне кажется.

— Вы всегда туда за водой ходили, куда и сегодня?

— Малая река уже несколько лет как пересохла. Да и большая еле течет. У меня воды достаточно для нас, если ее экономно расходовать. Я завтра еще раз пойду по воду, если народ пойдет. А ты держи Данна здесь, следи за ним.

— Думаешь, Кулик хотел его утопить?

— Не знаю. Может быть, он начал вроде как в шутку, а потом… Очень легко ведь для здорового мужчины… подержать под водой подольше…

— Но зачем ему убивать такого малыша?

— Малыши растут, Маара… И малышки тоже. Так что будь осторожна. Не обязательно все время сидеть дома. Я научу тебя доить, квасить молоко, делать сыр. Как корни искать — это очень важно. Тебе надо всему научиться. Я ведь старая, могу и умереть скоро. Ты должна научиться всему, что я знаю и умею. Я покажу тебе, где спрятаны деньги. Но помни, очень легко подкинуть скорпиона в одежду, швырнуть камень, а потом сказать, что он свалился с крыши, засунуть ребенка в цистерну и плотно закрыть крышку — и никто и звука не услышит. Был здесь такой случай. С их ребенком.

— Значит, кто-то захотел его убить? И убил…

— Скорее всего да.

— То есть они тоже друг с другом не ладят.

— Еще как. Есть семьи, которые давно не разговаривают, не общаются.

Маара хихикнула, и на лице Дэймы отразилось удивление.

— Не хватает воды, не хватает пищи, — быстро проговорила Маара, — а они враждуют. — Ища понимания, она уставилась на Дэйму.

— Быстро ты взрослеешь, милая девочка. Да, так все и получается. Чем тяжелее жизнь, тем больше склок и дрязг. Ты ожидала обратного?

На следующее утро Дэйма позволила Данну выйти из дому, поиграть у двери, где за ним можно было следить, не выходя наружу. Он вышел и принялся ворошить пыль палкой, как будто в полусне. Маара подумала, что, если бы их мать увидела сейчас это вялое, грязное дитя, она бы не узнала в нем своего сына. Вскоре из-за угла вывернули двое мужчин и остановились в нескольких шагах от двери, заглядывая внутрь, где Дэйма сидела у стола. Данн замер, затем шагнул к ним, остановился, сделал еще шаг, еще… Двое удивленно повернули к нему головы. Удивление на их лицах сменилось раздражением, раздражение — злобным оскалом. Они обменялись краткими репликами. Один крикнул:

— Кыш!

А другой замахнулся на Данна палкой, как на собаку.

— Что с ним? — забеспокоилась Дэйма. — Маара, забери его.

— Сейчас, сейчас. — Маара вышла, подхватила брата как раз в тот момент, когда один из разозленных мужчин нагнулся и подобрал камень.

— Идем, Данн, идем. — Она повернулась к мужчинам. — Пожалуйста, не надо.

Данн все еще не мог оторвать глаз от этих двоих, прижимаясь к Мааре и дрожа от страха.

— Держи свое отродье при себе, — бросил один из мужчин, обращаясь к Дэйме.

Оба разом отвернулись и зашагали прочь, такие же одинаковые сзади, как и спереди, тяжелые и медлительные, с одинаковой походкой и посадкой головы.

Маара, прижимая к себе Данна, напомнила Дэйме о двух одинакового облика мужчинах, один из которых угрожал им, лишил пищи и воды, а другой, напротив, был добр и напоил. Очевидно, эти двое напомнили Данну братьев Гарта и Горду.

— Эти двое — ровесники моих сыновей, — сказала Дэйма. — Хитрые, коварные и грубые твари. Вам обоим надо держаться от них подальше.

Маара принялась объяснять Данну, что два человека могут выглядеть абсолютно одинаково, но оказаться совершенно разными по характеру, вести себя по-разному… И удивлялась, что все случившееся уложилось в какую-то неделю.

Девочка говорила, а Данн все смотрел туда, куда исчезли эти двое, и не понимала Маара, слышал ли ее брат. Но она все объясняла, рассказывала, зная, что он может неожиданно вспомнить услышанное и показать, что он все понял, осознал, осмыслил.

— Давай поиграем, — попыталась она его расшевелить. — Что ты видел — дома, когда пришли плохие люди? Что ты видел позже, когда добрый Горда дал нам воду?

Данн принялся послушно отвечать, но глаза его глядели куда-то вдаль, и мысли блуждали неизвестно где. Маара не отставала, и Данн отвечал, но говорил он только о злом Гарте с кнутом. И помнил только о нем. Он объединил то, что происходило в их родном доме на протяжении часов, когда им, голодным, измученным жаждой, угрожали кнутом, и то, что произошло позже в скальной хижине, когда к ним пришел Горда.

— Ты не помнишь, как добрый Горда дал нам воду?

Нет, он забыл это.

— А почему у этих… с палкой… одно и то же лицо?

Данн засунул палец в рот, громко зачмокал и заснул. Маара покачивала его, не спуская с рук, а Дэйма взяла бидоны и отправилась за водой.

Вернувшись, она вымыла детей, на этот раз с головой, хотя пыль здесь постоянно носилась в воздухе, проникала в мельчайшие щели и этого мытья все равно хватило бы ненадолго.

После мытья Дэйма захватила детей и направилась доить молочную скотину — она обещала это соседке. Данн приклеился к ноге сестры, мешал ей идти. Маара приклеилась к Дэйме, потому что боялась громадного животного, в холке вровень с макушкой Дэймы — а Дэйма старуха высокая. Окраса молочница оказалось черно-белого — если смыть пыль, конечно. Животное прочно стояло на земле — то есть на скальной породе, — упершись в нее четырьмя крепкими копытами, глядело на Маару умными глазами, каких девочке еще никогда не доводилось видеть. В глазах этих не оказалось привычной радужки, окруженной белизной, они сияли золотистой желтизной, прорезанной вертикальной щелью и осененной длинными ресницами. Мааре глаза молочницы показались злыми, но Дэйма уже накинула петлю на рога животного, вторую петлю этой же веревки — на столб и нырнула под брюхо скотины, где висел здоровенный мешок с большими розовыми выростами, похожими на пальцы. Дэйма подсунула под этот мешок ведро и обеими руками принялась выдавливать из пальцев молоко, струйками стрелявшее в металл ведра, выбивая из него колокольный перезвон. Животное как будто и не обращало внимания на действия Дэймы, стояло спокойно и все время что-то пережевывало. Потом вдруг медленно повернуло голову, лизнуло шею Дэймы, а затем — шею Маары. Девочка испуганно вскрикнула.

— Не бойся Мишку, она тебя не обидит. Вот, присядь тут и сама попробуй ее подоить.

Маара пристроилась рядом с Дэймой, а Данн прилип к ее спине. Животного он, конечно, боялся, и изо всех сил прижимался к сестре, хоть та и залезла под самое брюхо ужасного гиганта.

— Ну-ка, обеими руками! — подбодрила Маару Дэйма.

Маара обхватила горячий скользкий сосок, сжала, выдавила немного молока. Дэйма показала, поправила, направила — и вот уже из-под рук Маары тоже вырывается мощная белая струйка.

— Молодец, молодец, получается у тебя, — улыбнулась Дэйма. — И она тебя теперь признает.

Дэйма покончила с доением, мешок под брюхом опустел, животное издало протяжный трубный звук и отошло к другим таким же, понуро щипавшим чахлую сухую траву, торчавшую между камнями. Все они принадлежали разным хозяевам, но днем паслись вместе и даже ночи проводили в одном загоне. Главную опасность для молочниц представляли ящеры-драконы.

С двумя ведрами молока, одним полным, другим полупустым, они подошли к дому Рабат. Дэйма вручила соседке неполное ведро. Рабат ревниво проинспектировала взглядом оба ведра, улыбнулась своей фальшивой улыбкой.

— Спасибо, Дэйма.

Наступила самая жаркая пора дня, и они спаслись в прохладе большой комнаты. Данн сидел на полу, прижавшись к ногам Маары, сосал палец.

Девочка увидела, что глаза Дэймы вдруг наполнились слезами. Слезы потекли по морщинам щек, закапали на стол.

— Смешно, — пробормотала Дэйма. — Как повторяются события.

— Ты имеешь в виду — сначала твои дети, потом мы?..

— Мои сыновья хотели играть с другими детьми, но Кулик сказал: «Держи свое отродье при себе!»

Маара освободилась от Данна, залезла к Дэйме на колени, обхватила ее шею руками. Это вызвало у старухи новый поток слез. Вслед за ней заплакала и Маара, забеспокоился и Данн, тоже влез на колени к Дэйме, и вот они уже дружно льют слезы втроем.

— Но твои дети ведь выросли, к счастью. Им не смогли навредить.

— А сколько раз пытались! И вот, когда все это осталось позади, мои сыновья ушли. Что ж, они и должны были уйти. Я и сама этого желала. — Дэйма плакала, не пытаясь сдержаться, остановиться.

— Обещаю, что я тебя не покину, — твердо сказала Маара. — Я не оставлю тебя один на один с этими ужасными скальниками.

— И я обещаю, — пропищал Данн. — И я не оставлю тебя.

— Да, скорее придет моя очередь вас оставить, — вздохнула Дэйма.

Данн испугался, громко заревел, и Маара принялась его успокаивать:

— Не бойся, Дэйма не уйдет, она не про это…

Остаток дня они обе убеждали мальчика, что Дэйма никуда не денется.

Дэйма решила, что пришла пора учить Маару всему, что умеет она сама. Как обращаться с молочной скотиной Мишкой. Как по-разному заквашивать молоко. Как готовить сыр. Как выискивать в траве крохотные растения, показывающие, что рядом можно найти сладкий желтый корень, который нужно выкапывать. Какие дикие растения можно готовить вместо овощей, а какие использовать как приправы или лекарства. Как свечи делать. И вскоре Дэйма сказала, что пора Мааре узнать, где спрятаны деньги.

— Если бы тебе нужно было спрятать деньги, Маара, куда бы ты их поместила?

Девочка задумалась.

— Не рядом с водой или пищей, не в кладовой. Не в этой комнате, сюда каждый легко может войти, заглянуть. Не в крыше, потому что солома может загореться. Не снаружи, потому что подсмотреть могут. И не в пустой комнате, потому что люди сразу о них подумают, о пустых комнатах.

Пауза.

— Тогда где?

Но Маара молчит.

Из стоявших в углу комнаты запасных напольных свеч Дэйма вытащила самую толстую, чуть не с туловище Маары. Гладкую с боков и снизу. Однако, поковыряв дно свечи, Дэйма вытащила из нее затычку и кожаный мешочек с монетами. Золотые монеты, маленькие и тяжелые, полсотни золотых монет. Маара помнила, что дома многие из родственников и знакомых носили одежды, украшенные золотом, золотые украшения, в том числе и сделанные из таких монеток. Ей самой при рождении подарили браслет из золотых монеток, очень ценный, как она знала. Где-то теперь этот браслет? Где ее прежняя жизнь в большом, полном света и воздуха дворце, с садами и водоемами? С каждым днем все труднее это припомнить. И звали ее тогда по-другому. Как? Она спросила Дэйму, знает ли та ее прежнее имя. Нет, Дэйма не знала. И вообще, его лучше забыть. «Меньше знаешь — лучше спишь», — сказала она.

Маара часто забиралась на руки к Дэйме, но обычно тогда, когда Данн спал, чтобы не вести себя при нем как дитя малое. Она обнимала Дэйму, чувствовала ее кости — не было на ее теле мягкого места. Маара прижималась щекой к костлявому плечу Дэймы, вспоминала мать, хотя лицо той уже расплывалось в памяти, скрывалось за дымкой. Мать, кажется, везде была мягкой, в ее длинные черные волосы можно было спрягать лицо, от нее всегда свежо и пряно пахло. Конечно, пропылившаяся насквозь Дэйма пахла иначе. Пыль господствовала в этом мире, пыль лежала на полу, парила в воздухе, закрывала солнце, забивалась во все щелочки. Пыль скрипела на зубах во время еды, забивала глаза и уши.

— Может быть, дождь пойдет, — умоляющим голосом обратилась к Дэйме Маара.

— Может быть, — вздохнула Дэйма, не желая расстраивать ребенка.

Молока Мишка давала все меньше, иногда совсем на донышке. Во взгляде и улыбке Рабат было что-то заставившее Маару спросить, не ворует ли она молоко по ночам.

— Скорее всего да, — спокойно ответила Дэйма. — Но не будь к ней слишком строга. Ей совсем есть нечего.

— А почему Рабат не может искать корни?

— Потому что не способна.

— Как это так?

Дэйма слегка поморщилась и ответила гораздо тише, хотя поблизости никого не было:

— Она слегка простовата. — И еще тише: — Поэтому с ней никто не общается. И поэтому Рабат дружит со мной. — Она мрачно усмехнулась. — Два отброса общества, изгои.

— А если пойдет дождь, Мишка даст больше молока?

— Да. Но она уже старая, и ее пора уже покрыть, иначе молока вообще не будет.

— А почему нельзя ее покрыть?

— Единственный самец в деревне у Кулика, а он к нему нашу Мишку не подпустит.

Маара переваривала информацию. Единственной подругой Дэймы все эти годы была полоумная, а главный в этой деревне — человек жестокий и злобный.

Девочка ушла в другую комнату, улеглась в постель, отвернулась к стене и задумалась. Придя к решению, она не стала сообщать о нем Дэйме, ибо та не разрешила бы ей так поступить. Дождавшись, когда Дэйма с Данном отправилась поить Мишку, Маара, вежливо улыбаясь встречным, отправилась через деревню туда, где, как она знала, мужчины проводят самое жаркое время дня. Вдоль стены заброшенного каменного дома, в тени свесившегося с крыши соломенного навеса, вытянулось длинное каменное сиденье, что-то вроде скамьи или завалинки. На этой скамье в полудреме восседали с десяток мужчин, среди них и Кулик.

Трудно было заставить себя приблизиться к ним, ведь Маара видела, как лица их становятся все суровее. Такое выражение на лицах скальных людей она видела на протяжении всей своей жизни, когда она или кто-то из ее народа подходил к ним близко. Глаза сидящих сузились, челюсти сжались.

Девочка остановилась перед Куликом и заставила себя улыбнуться.

— Прошу вас, нашей Мишке нужен самец, — произнесла она, несмотря на все свои усилия, голосом дрожащим и робким.

Мужчины переглянулись. Первая реакция — удивление. Затем раздался грубый смех, безобразный, похожий на гавканье. И снова все молча, враждебно уставились на нее. Лишь один Кулик улыбался, скаля зубы.

— Моему братику нужно молоко, — добавила Маара, запинаясь.

Кулик прищурился.

— А что я за это получу?

— Я… накопаю для тебя корней.

Снова взрыв хохота.

— Да, щедро… — Улыбка сменилась гримасой ненависти. — На колени, мразь махонди, на колени, и проси как следует.

Маара даже не поняла, чего он от нее хочет, но колени ее подогнулись сами собой, девочка опустилась в пыль, все перед глазами расплылось, слезы потекли по щекам.

— Теперь кланяйся. Поклонись трижды. Три раза.

И опять без ее воли согнулась спина. Раз, два, три, стараясь не испачкать волосы в пыли. Когда Маара склонилась в третий раз, то почувствовала на затылке тяжкую ладонь Кулика и лицо ее зарылось в мельчайшую серую пудру. Подержав девочку так, он убрал ладонь. Она выпрямилась, с трудом поднялась. Пыль сыпалась с головы.

— Пожалуйста…

Все опять заржали — как-то удивленно, — за исключением Кулика, на физиономии которого застыло ожесточение.

— Приводи, когда созреет. Ты, должно быть, это знаешь. За долгие годы тяжкого труда на фермах научилась.

— Хорошо… Хорошо…

— Это тебе не рабами распоряжаться…

— Пожалуйста…

— Приводи. Только сама. Одна. С этой старой лахудрой Дэймой я дела иметь не желаю. Поняла?

Маара вспыхнула, услышав, как он назвал Дэйму старой лахудрой, но старательно нацепила на лицо улыбку.

— Спасибо.

— И если родится самец — он мой.

— Хорошо, хорошо… Спасибо… — И она убежала. Маара рассказала о своем походе Дэйме, и та, прижав руку к сердцу, опустилась за стол.

— Маара… Маара… Ты рисковала… Этот Кулик… Он ведь и убить может, было уже такое…

— Что такое махонди?

— Мы махонди. Наш народ так называется. Он тебя так назвал? Да, мы махонди, ты и я. И Данн.

— И он хочет забрать ребенка Мишки, если родится самец. Значит, если самка, то мы можем ее сами вырастить и потом доить.

— Самок рождается намного больше. Нам не прокормить двух. Ему нужен самец, потому что его собственный уже старый, а он хочет держать все в руках, чтобы все от него зависели. Хочет решать, у кого будет молоко, а у кого — нет.

— Может быть, Мишка родит двойню.

— Даже и не думай об этаком. Все равно не прокормить. Корма все меньше…

Наконец Дэйма сообщила, что Мишка созрела. Маара обвязала рога животного веревкой и направилась к месту посиделок скальных мужчин. Она остановилась с Мишкой перед Куликом.

— Вот… привела… Сама, одна, как ты и велел.

— А с чего ты взяла, что я не передумал? — Кулик издевательски ухмыльнулся, внимательно следя за ее реакцией.

— Но ты же дал слово, — спокойно и серьезно, твердо решившись не плакать, произнесла Маара. — Ты сказал, я слышала.

— Слышала… Что ж, ступай за мной.

Он медленно, сохраняя вид внушительный и суровый, встал — Мааре показалось, что поднялся зверь, готовый растоптать ее, — и направился к загону, в котором содержался самец, отделенный от стада самок. Мишка забеспокоилась, задергалась, натягивая веревку.

Кулик осклабился:

— Не терпится ей… Все вы одним миром мазаны.

Маара не поняла, что он хотел этим сказать.

Кулик открыл загон — очень небольшой, как раз на пару животных, — и впихнул туда Мишку. Закрыв за ней проход, он схватил Маару и опустил ее через перегородку на истоптанную и изгаженную солому загончика, вплотную к рогам и ногам животных. После этого Кулик оперся на перегородку и принял позу зрителя, приготовившегося наслаждаться интересным зрелищем. Самец принялся пихать Мишку, прилаживаться к ней, Маара увертывалась от боков, бедер и хлещущих хвостов животных, отдергивала ступни от их копыт… У забора столпились подоспевшие за своим вождем сельчане, отпихивавшие Маару обратно, когда та пыталась выскользнуть сквозь жерди. Она оказалась под головой Мишки. Самец уже оседлал самку и усиленно обрабатывал ее, громко мыча и гулко ударяясь о зад партнерши, но Мишка старалась не задеть Маару. Наконец этот ужас миновал. Маара едва держалась на ногах, дрожа всем телом и ощущая стекавший по обеим ногам ручеек своей мочи. Она подобрала веревку и подступила к выходу. Кулик, казалось, этого не заметил. Наконец он открыл загон и отступил в сторону. Девочка вышла, не глядя на весьма довольных собой и увиденным, весело обменивающихся впечатлениями жителей деревни.

— Не забудь, если детеныш самец — он мой! — крикнул вдогонку Кулик.

— Да, я обещала, — отозвалась Маара.

— Она обещала! Га-га-га! Она обещала! — снова развеселились мужчины, подталкивая друг друга локтями.

Маара отвела Мишку к остальным животным, обняла ее переднюю ногу — выше достать она просто не могла, — прижалась к животному и на какое-то время замерла. Мишка слизывала с ее шеи соленый пот, тепло дышала в ухо.

Потом Маара вернулась домой. Дэйма выслушала ее рассказ, сидя за столом, подпирая голову обеими руками.

— Что ж, будем надеяться, что она понесет.

И Мишка понесла. Она забеременела, выносила и родила маленького молочника. Данн проводил с новорожденным все свободное время, таскал ему клочки травы и кусочки желтого корня.

— Не слишком привязывайся к нему, — предостерегала Маара. — С ним придется расстаться.

— Ничего, — вздохнула Дэйма. — Пусть привыкает к миропорядку. К такому, каков он есть.

— Может, когда-нибудь все изменится, — покосилась на нее Маара.

Потом пришел Кулик и забрал детеныша, которого Данн назвал Данном. Кулик сразу же отогнал мальчика прочь.

— Пшел вон, отродье махонди!

Данн не мог понять, что произошло. Он неподвижно сидел, глядя в стену, потом встрепенулся.

— Терпеть не могу этого Кулика, — пробурчал он совсем по-детски и вдруг добавил уже с недетскими интонациями: — Я убью его, когда вырасту.

Лицо мальчика посуровело, резко обозначились скулы. В ту пору ему еще не исполнилось и пяти лет.


2

Пологий холм на краю деревни венчала высокая скала, неприступная с трех сторон и открывающаяся к деревне склоном хоть и крутым, но по которому можно взобраться. На вершине скалы сидела Маара, глядя вниз на группу из полудюжины местных пацанов, фехтующих на палках. Десятилетний Данн превосходил их всех ростом, ловкостью, сноровкой, хотя и не был старшим в группе. Маара уже девушка, рубашку на груди приподнимают две заметные выпуклости, она тоже высокая, гибкая, стройная, никто в деревне быстрее не бегает. Придется бегать, когда то и дело нужно спасать Данна. У него ведь начисто отсутствует чувство самосохранения. Он может спрыгнуть с крыши, не глядя, где приземлится, не уступить дорогу шипящему дракону, сигануть в пруд, не проверив, не прячется ли поблизости жалохвост. Но здесь он настолько превосходил всех, что Маара спокойно сидела на скале в позе зрителя. Лишь недавно она осознала, что долгая ее вахта подошла к концу. Она неспешно шествовала от холма к деревне, прислушиваясь к согласному жужжанью насекомых, как вдруг увидела, что ей навстречу во весь опор несется Данн, с занесенной над головой палкой. Данн пролетел мимо, Маара обернулась как раз в тот момент, когда палка опустилась на голову преследовавшего ее дракона.

— Какая ты неосторожная, Маара, — упрекнул ее брат без тени иронии, вовсе не передразнивая бесконечные попреки и предостережения старшей сестры: «Какой ты неосторожный, Данн!.. Пора уже быть внимательнее…»

Девочка рассказала об этом Дэйме, и они вместе поплакали и посмеялись, обнимаясь и поглаживая друг друга по плечам.

— Нас можно поздравить, Маара, — сказала Дэйма. — Мальчик преодолел барьер, и мы помогли ему в этом.

Маара любила это местечко. Сюда никто, кроме нее, не забирался. Дэйма уже слишком стара, чтобы лазить по склонам. Деревенские боялись привидений. Маара посещала скалу днем и ночью, но ни разу никаких призраков не заметила. Другое дело — драконы. Они вечно голодны, бросаются на все, что шевелится. Однако здесь они не страшны. Отвесный обрыв им не одолеть, а единственный подступ просматривается, по склону можно соскользнуть и убежать — или отсидеться наверху, бомбардируя шипящую тварь острыми скальными обломками. Скала возвышалась среди холмов, доминировала над местностью, полной валунов, холмов, скал помельче, из трещин в которых торчали чахлые кусты и деревья, руин построек, пещер, ям, старых охотничьих ловушек… Маара любила эту скалу и по другой причине — просто неисчерпаемый источник для игры «Что я видел?».

— И что там?

— В стене ямы кольца черные, а на кольцах цепи.

— Какие цепи?

— Из какого-то металла, у нас такого нет.

— И что дальше?

— Не знаю, Дэйма, но ямы эти совсем свежие. Им не тысячи лет, а всего лишь сотни.

К сотням лет Маара привыкла, как к чему-то очень долгому, но осязаемому, тогда как тысячи еще оставались для нее чем-то невообразимым, непостижимым, бесконечным.

Много было холмов в этой местности, много неизвестного. Маара протискивалась между скалами и валунами, продиралась через кустарник, сползала по склонам, сопровождаемая оползнями скального щебня, взбиралась на деревья, чтобы обозреть окрестности там, куда не могла пробраться. И постепенно она поняла, что Дэйма ошибалась, считая, как и все жители скальной деревни, что был здесь однажды, сотни или тысячи лет назад, город, рухнувший, заброшенный, ныне — источник строительного материала, прибежище всяких мелких тварей: скорпионов, пауков да ящерок. Маара стояла перед крепостной стеной, во много раз выше дома Дэймы и шириною с дом, перед стеной, сплошь покрытой резными изображениями каких-то войн. Люди с оружием, какого Маара никогда не видела, убивали других людей с таким же оружием. Много у людей было всякого оружия за все века. Дэйма говорила, что такое оружие изобрели, которым можно было вмиг целый город уничтожить. На стене правильный народ, населявший этот город, побеждал другой, неправильный народ. Правильность победителей ясно запечатлелась на их мужественных, исполненных собственной правоты лицах. Соответственно, побежденные выглядели мелко и жалко: трусливые гримасы, умоляющие взгляды, искривленные, искореженные отчаянием фигуры… В общем, рьяно, увлеченно убивали люди друг друга. Тут же другая стена, камни кладки мельче, пригнаны один к другому плотнее, но оштукатурены и тоже покрыты изображениями — на этот раз цветными. Тот же народ, те же широкие плечи и узкие талии, и снова воюют, убивают, хоть и иным оружием. Сколько сотен лет разделяют эти изображения? За это время, во всяком случае, люди изобрели прочную штукатурку, не отстающую от камня, научились изготавливать краски, не выцветающие и не осыпающиеся веками.

В другом месте Маара обнаружила развалины постройки, полузасыпанные стены которой изнутри украшали рельефы. Но практически на эту, покрытую рельефом стену строители взгромоздили — как будто продолжая ее — другую стену, белую, украшенную росписью. На самом же деле строитель верхней стены не знал о существовании нижней, погребенной под слоем земли, не интересовался ею. А впоследствии земля осыпалась, ее смыли ливни, и обнаружилась столь причудливая комбинация. Маара поняла, что город, украшенный множеством рельефов, разрушило страшное землетрясение, и новые дома зачастую сооружались поверх засыпанных. И этот новый, еще более роскошный город тоже уничтожило стихийное бедствие — и на этот раз люди не стали возрождать уничтоженное. Почему? Что с ними произошло? Куда они делись? Маара бродила по развалинам одна, даже ночью, хотя Дэйме эти ночные прогулки очень не нравились. Жуткое ощущение охватывало Маару, когда она думала об этих людях, строивших, хлопотавших, живших, не ожидая удара стихии.

И снова жизнь, полная забот, снова возводятся стены, художники смешивают краски, запечатлевают сцены насилия, сцены изобилия, зверей и людей… И вот, все они исчезли. Такие же люди, как она. И никто ничего о них не знает. Не в силах справиться с эмоциями, девочка обнимала Дэйму.

— Они просто сгинули… Они жили здесь так долго… А теперь мы о них ничего не знаем…

Но она уже больше не чувствовала себя маленькой и беззащитной. Обнимая Дэйму, девочка понимала, что она, Маара, теперь взрослая, а Дэйма — ее ребенок, нуждающийся в материнской защите и опеке. Обнимая Дэйму, Маара инстинктивно сдерживала порыв, чтобы не повредить ее старых костей, чудом державшихся вместе.

Игра у подножия скалы перешла в ожесточенную драку, как часто случалось и ранее. Скальные подогревались наследственной ненавистью к этому чужаку, теперь они нападали на Данна объединившись. Маара принуждала себя сидеть спокойно, не вмешиваться, хотя ее подмывало вскочить и броситься на подмогу к брату. Ее жизнь по-прежнему была осенена лишь одной целью: Данн, Данн, Данн. Внизу мелькали палки, ноги, кулаки… Наконец Данн ощутил, что более не в силах сдержать натиск разъяренных врагов, оторвался от наскакивавшей на него своры и припустил к полуразрушенному дому с рухнувшей крышей, оставив преследователей позади. Вот он уже взлетел на стену и осыпает оставшихся внизу камнями и обидными словами. Но это опасно! Стена может рухнуть. Из-под ног Данна вывалился камень, упал вниз, мальчик едва успел отскочить, а Маара с трудом сдержала испуганный выкрик. Деревенские отдышались, отправились восвояси. Данн соскользнул со стены и понесся домой. Там он прихватил два ведра и побежал по деревне к стаду молочниц, на дойку. Старую Мишку сменила ее дочь, Мишкита. Когда у Мишки снова иссякло молоко, Маара опять направилась к Кулику. В этот раз он смерил ее долгим сумрачным взглядом, которого девочка понять не смогла. Наконец он кивнул и проворчал:

— Приводи, когда созреет.

Мишку покрыл ее собственный сын Данн, и она родила Мишкиту.

— Не выходи вечером, Маара, — сказала тогда Дэйма. — Он на тебя глаз положил. Это еще хуже ненависти.

Но Маара не прекратила вечерних и ночных прогулок. Встречаясь с Куликом, она вся сжималась от ужаса, видя на его лице неуклюжую дружескую гримасу.

Данн опустился перед Мишкитой на колени, остерегаясь ее копыт, быстро и ловко выдоил ее, периодически оглядываясь, опасаясь нападения. Не так давно он отогнал от молочниц ватагу местных, двоих поколотил. Скальные ребятишки дразнили животных, и Данн пообещал вздуть каждого, кто приблизится к стаду.

Дэйма уже не принимала никакой пищи, кроме молока, а если дождей не будет, то молоко тоже пропадет.

Белой муки тоже осталось немного. Купец заехал к ним, но долго кривился и втолковывал непонятливым местным, что ради одного только желтого корня нет резону переться в такую даль.

Маара экспериментировала с местными растениями, собирала семена трав, толкла их в муку на камне. Съедобно, но за день упорного труда можно было добыть лишь чашку муки. Однажды ей повезло: в поисках желтого корня она выкопала круглый клубень размером с голову ребенка, заполненный вязкой белой массой. Она сварила эту массу и попробовала на себе под внимательным взглядом Дэймы, сидящей рядом с рвотным средством наготове. Каша из этого корня оказалась, однако, вполне съедобной и питательной. Все вокруг пересыхало. Питались крайне скудно. Белая мука, желтый корень, этот новый корнеплод… немного молока, чуть сыра… Постоянное недоедание, глухой привычный голод.

— Ни разу не наелись за пять лет, — утверждала Дэйма. — И с чего только дети растут, как камыш после дождя? С воздуха, что ли?

— С пыли! — смеялись Маара и Данн.

Через два года после прибытия детей над деревней прошла гроза. Не далекий потоп в горах, после которого несется, сметая все на своем пути, бурный бурый поток, а сильный дождь сверху, с неба. Резервуары возле домов, в том числе и возле заброшенных, наполнились водой. Дэйма и дети носили воду из наружного бака в дом. Вскоре после первого ливня прошел второй. Из земли, из камней, из глины буйно полезла трава, зазеленели кусты и деревья, пышным цветом расцвели руины древних построек, налились жиром бока самок молочниц, ожили и двуногие обитатели скальной деревни. Ямы-затоны в русле заполнились водой, объединились в реку, река понеслась к далекому морю; возле большой реки и ее притока все время толпились животные, блеяли, мычали, рычали, пили, кормились тем, что росло у реки и плавало в реке, не брезговали и друг другом. Конечно, животных осталось намного меньше, чем в былые времена, но они принялись усердно размножаться. Кулик с сыновьями отправился отлавливать малышей. Охотиться на взрослых зверей ни у кого не было сил. Добытым мясом ни с кем не делились. От реки через узкий канал отвели воду в мелкую ложбинку, приставили круглосуточную охрану, чтобы не забрались туда жалохвосты и водные драконы, и каждый день купались там всей деревней, для пущей безопасности в одно и то же время. Кое-кто начал даже улыбаться Мааре и Данну, когда они вместе с Дэймой в свою очередь выходили на дежурство к пруду.

Но ничто не вечно под луной. Два ливня в этом «влажном» сезоне внушили всем надежды на следующий, народ расчистил и подремонтировал резервуары, починил крыши. Но дождя так и не дождались ни в этот сезон, ни в следующий. Четыре года назад выпало это нежданное счастье. С тех пор снова остановилась и зацвела большая река, снова пересохла малая, и уже досыхали оставшиеся от нее ямы. В мертвой траве валялись кости мертвых животных. Случалось небывалое. Жалохвост напал на ослабевшего водяного дракона, вдвое большего его по размеру. Толпа селян, подошедших к водной яме, увидела, как с полдюжины жалохвостов дерутся над трупом полуиздохшего ящера. Почти на границе деревни несколько крупных черных птиц, обычно клюющих ягоды да семена, средь бела дня напали на издыхающую дикую свинью, живьем разрывая ее в клочья. Свинья истошно вопила на всю округу. Стая этих птиц облюбовала себе местечко возле деревенских молочниц, подлетая все ближе и ближе. Данн рванулся к ним, крича и швыряя камни, и они неохотно отлетели. Да и сил-то у них не оставалось слишком далеко улетать или высоко подниматься. Молока молочницы тоже уже почти не давали.

— Может быть, в следующий сезон? — с мольбой в глазах и голосе гадали жители скальной деревни. — Или дождемся хоть какого-нибудь паводка из верховьев?

Из всего прежнего населения в деревне осталось двадцать человек. Рабат умерла. Умирали старики, умерло трое новорожденных. Малых детей вовсе не осталось. На севере, как говорили, дела шли лучше — даже хорошо. Многие уходили на север. Часто деревня на один-два дня снова наполнялась народом, когда через нее проходили беженцы с юга. Они требовали от местных проявления гостеприимства, но получали очень мало и снова покидали деревню.

Однажды шайка переселенцев ворвалась в дом Дэймы. Они увидели лежащую старуху — умирающую, как они подумали, выпили воду из кувшинов, которые обнаружили в этой комнате, и ушли. Дети в это время прятались в одном из задних пустых помещений. С этого дня Дэйма решила всегда иметь какое-то количество продуктов и воды в передней комнате, чтобы ворвавшимся мародерам не пришло в голову искать по всему дому. Внутренние двери стали все время держать на запоре, а ключи прятать подальше.

Однажды в самую жару, когда жители попрятались по домам, в деревню вошла толпа из двух десятков беженцев. Селяне вышли на шум, но, присмотревшись к прибывшим, озадаченно приутихли. Без сомнения, те принадлежали к их народу: коренастые, с сероватой кожей, с массой светлых волос. Но все они оказались на одно лицо. Люди смотрели друг на друга, снова на пришедших — сначала с недоверием, потом с ужасом… Да, действительно… Хотя этого и никак не может быть. Уж не сошли ли они с ума от недоедания и жажды? Все сразу? Тоже маловероятно. Физиономии всех пришедших выглядели совершенно одинаково. Те же носы картошкой, те же щели ртов, бледные глаза под желтыми бровями, низкие широкие лбы и соломенные щетки над ними. Местные застонали. Потом завопили. И тут Маара с замиранием сердца увидела, что Данн, как загипнотизированный, шагнул к пришедшим — точь-в-точь как когда-то шагнул к двоим братцам, безвольно, словно бы притянутый за веревку. Он остановился перед этой массой людей, которые были одним человеком, казались одним человеком, поскольку их движения, как и жестокие лица, тоже были абсолютно одинаковыми. Их глаза сосредоточились на Данне с одинаковым злобным прищуром; руки их, сжимавшие палки, в одинаковом жесте начали подниматься, медленно, в едином движении, чтобы сокрушить это чуждое существо, чуждое им, чуждое всем присутствующим, эту стройную фигуру. Маара подбежала и дернула Данна, оттащила его назад, выхватила из-под воздетых над ним дубин.

Она не стала вести Данна домой, боясь, что эти последуют за ними, а лишь оттащила в сторонку, ощущая, как он дрожит всем телом, спрятала за скальных людей. Брат уже не был маленьким мальчиком, ростом он не уступал Мааре, но дрожал точно так же, как тогда, несколько лет назад.

Пришельцы ушли, как и появились, все вместе. Рассеялись селяне, перешептываясь, переглядываясь и пожимая плечами, как будто боясь вернуть неведомое заклятие. Маара отвела Данна домой, и он лег в постель и отвернулся к стене.

Вскоре пришла соседка, сказала, что эти новые уже «съели все, что у нас было» и требуют дань с дома, где живет Данн. Маара подумала, что они боятся прийти сами, и не ошиблась. Действительно, как сообщила соседка, они думали, что Данн и его родичи призраки. Или проклятые.

Маара вытащила полдюжины уже подвялившихся, сморщенных желтых корней и вышла проверить, как чувствует себя молочная скотина. Пришедшие заняли крайние дома, при выходе из деревни. Когда сгустилась тьма, Маара заметила, что к стаду приближаются тени: одинаковые тени двигались с одинаковой скоростью, медленно, крадучись. Она вскочила и завопила, топая ногами и размахивая руками, и тени растворились во тьме, вопя, что на них напали демоны.

И Данна в доме никак не удержать. Привалившись к стене хижины, а то и подойдя поближе, он сверлил этих внимательным взглядом, пытаясь что-то понять. Эти делали вид, что его не замечают, однако отчаянно трусили. Вскоре они покинули деревню, гонимые страхом и голодом.

Это событие оказало на Данна определенное воздействие. Он то становился нервным, беспокойным, то валился на свою лежанку, валялся часами, прижавшись лбом к камню стены. Он засовывал палец в рот и смачно, звучно его обсасывал, раздражая Маару, доводя ее до бешенства. Забросив игры с другими детьми, с готовностью откликаясь на просьбы сестренки скинуть с себя оцепенение, Данн взбирался на скалу, усаживался рядом с Маарой, но и там замирал, буравя раскинувшуюся внизу деревню остекленевшими глазами. «Данн, ты хоть понимаешь, почему ты их боишься, людей, которые выглядят одинаково, близнецов?» Но он не понимал. Какая-то дверца в его сознании, плотно закрытая, не поддавалась, отказывалась открыться, впустить мысль. Это состояние, когда он как будто сползал в ранние детские годы, стремился прижаться к Мааре, схватить ее за руку, длилось целыми днями.

Потом вдруг в деревне появились двое настоящих людей, в которых чувствовались личности, оба махонди. Деревенские сразу направили их к дому Дэймы, хотя они пришли вовсе не для того, чтобы ее повидать. Они и представления не имели о присутствии в этой скальной деревне троих соплеменников. С далекого умершего юга они пришли в Рустам, надеясь, что там обстановка лучше, но в Рустаме, увы, они не застали ни людей, ни животных. Песок засыпал дома, сады, песок погребал город. К северу от Рустама тоже сушь, умирают деревья, но появились и новые, лучше приспособленные к существованию в сухом климате полупустыни. Эти новые деревья как будто знали о приближении великой суши, ибо появились они еще до того, как климат изменился. Когда двое махонди вышли к руслу реки и увидели ямы с водой, они заплакали, потому что ямы, на которые они натыкались раньше, покрывала растрескавшаяся корка.

Маара угостила пришельцев желтым корнем и молоком, предоставила им для ночлега наружную комнату, перейдя на ночь с Дэймой в одно из внутренних помещений. Долго они слышали тихие голоса этих двоих и Данна. Трое разговаривали, обсуждали что-то, смеялись. Редко смеялся Данн, но в тот вечер он смеялся.

Утром, когда Дэйма еще спала, что-то разбудило Маару. Непонятно почему, ее вдруг бросило в жар. Она вскочила, выбежала в наружную комнату — никого. Ни пришельцев, ни Данна. И во всем доме их нет. Она выбежала на улицу. Одна из соседок заметила троих уходящих.

— Крались тихонечко, как будто что-то украли, — сказала она.

Соседка видела, как Данн сначала подбежал к Мишките, прижался к ее мохнатой щеке и заплакал, не стесняясь попутчиков. Этот плач Данна убедил Маару в окончательности его ухода, расставания с ним. Она вернулась домой, шагая осторожно, боясь упасть. Сообщила страшную новость Дэйме. Старуха обняла ее, и Маара зарыдала.


3

В доме полутьма, ибо дверь закрыта, лишь узкая полоска света проникает сквозь щель в окне, оставленную для освещения. Сквозь эту же щель ветер усердно вдувает пыль. На каменном столе сидит тощее создание с длинными руками и ногами, всклокоченными волосами, грязное и запыленное, с красными воспаленными глазами. Коричневая рубаха, однако, сияет как новая, как и сотни лет назад, когда ее только что изготовили. Существо это — Маара, и прошло почти пять лет.

На лежанке Дэйма, тоже тощая, кожа да кости, но более аккуратная, волосы расчесаны. Маара заботится о старухе. Лежа на боку, Дэйма ковыряется в мешке из блестящей коричневой ткани, достает какие-то безделушки: беззубый гребень, погнутую ложку, отполированный камушек, ободранное птичье перо, сброшенную шкурку змеи… Удивленными глазами оглядывает Дэйма свои сокровища.

— Маара, но здесь же ничего, ничего нет, так мало, совсем мало…

Маара не отвечает. Этот вопрос она слышит слишком часто. Чуть ли не единственная фраза, оставленная возрастом в словаре старухи. «Неужели вся моя жизнь свелась лишь к этим пустякам?» — вот что означает вопрос Дэймы. Сначала Маара отвечала: «Все там, Дэйма, я проверяла». Дэйма с подозрением, недоверчиво вперяет взгляд в Маару. Содержимое мешка — содержимое ее жизни, и Маара тоже принадлежность прожитого и пережитого. Прикасаясь к какому-то клочку кожи или ткани, старуха бормочет:

— Маара… это Маара…

Девушка улыбается, стараясь сесть так, чтобы Дэйма заметила ее улыбку. Присутствие Маары подбадривает старуху, она беспокоится, когда не видит рядом тощей призрачной девицы в болтающемся, как на пугале, коричневом балахоне. Дэйма не знает, насколько худо обстоят дела, но чувствует, что есть о чем беспокоиться.

Перевалило за полдень. Дэйма облизнула сухие, растрескавшиеся губы, прикрыла пересохшие глаза. Маара прошла внутрь дома, к запасу желтого корня. Осталось лишь тринадцать штук. Им на двоих нужна штука на день, чтобы хоть как-то существовать и не утратить остатков жизнеспособности. Выходить из дому с палкой-ковырялкой, ползти к пересохшим водным ямам Мааре не хотелось. Тем более не хотелось лазить по развалинам древнего города. Маара накромсала желтых стружек корня, разделила пополам, половину скормила Дэйме, пытавшейся отказаться от части своей трапезы в ее пользу.

Последние дожди прошли год назад, довольно чахлые; вода, запасенная тогда, подходила к концу. Подземный желтый корень, ссохшийся до твердости дерева, налился соком. Изредка попадались и крупные белые клубни. И народ, собиравшийся уходить, тогда решил задержаться. Но с той поры все снова пришло в запустение, и остались во всей деревне лишь Маара и Дэйма. Маара осталась потому, что Дэйма уже не могла двигаться. Иначе она бы тоже ушла, несмотря на то, что последнюю группу уводил Кулик.

Когда деревенские ушли, Маара проинспектировала их жилища. То, что она увидела, рассказывало о событиях тех дней лучше всяких слов. Ничего не нашла она в оставленных домах.

Умерших не зарывали в землю, ни у кого не было уже сил долбить могилы в каменистой почве. Трупы сносили в один из пустых домов с плотно закрытыми окнами и дверьми. Покойники мумифицировались в сухом воздухе, усыхали до размеров своих скелетов. Шнырявшие по округе ящеры-драконы безуспешно пытались выломать окна или отодвинуть дверь, но затем один из них умудрился продавить соломенную кровлю и рухнуть вниз сквозь потолок. Когда-то эти животные питались лишь растениями, но голод заставил их пожирать все, что усваивал организм. Когда вода еще оставалась в ямах, на берегах разгорались кровавые схватки за добычу. Однажды Маара увидела в окне голову дракона, пытавшегося отодвинуть ставню. Он стремился дотянуться до спавшей в помещении Дэймы. Маара огрела чудище подвернувшимся под руку пустым ведром, голова исчезла.

Поэтому двери теперь всегда держали закрытыми. Хотя вряд ли в округе остались ящеры, они тоже все передохли. А если нет? Поэтому Маара остерегалась выходить из дому, остерегалась бывать на развалинах. В одном из погребов старого города Маара обнаружила сокровище. Не древнее оружие, не золото, не ювелирные изделия — воду. Застоявшуюся воду, проникшую туда давным-давно не сверху, не из туч, а из каких-то подземных расщелин. Плохая вода, невкусная, но неядовитая. Девушка несколько раз ходила туда за водой, однажды спугнула больших ящеров, а в другой раз обнаружила дракона, стоявшего в той воде. Она подумала, что чудище обитало там, но нет, этот дракон оказался сухопутным. Источник той воды, однако, тоже иссяк, ибо в последний раз Маара обнаружила на месте подвального водоема лишь влажное пятно, на котором копошились скорпионы, возможно надеявшиеся, что вода появится снова. Откуда? Маара стала видеть вещи иначе. Она воспринимала изменения, происходившие у нее на глазах. Молнии отламывали куски от скал, вода появлялась и исчезала в реке, травоядные животные становились хищниками, переставали бояться человека и нападали на людей. Однажды, выкапывая желтый корень, она натолкнулась на подземный ключ, но он иссяк у нее на глазах. Сколько воды там, под землей? Жители всех исчезнувших городов, наслоившихся один над другим, пили воду, им нужно было много воды для мытья, для поливки растений. Как тогда текли реки? Все менялось: реки, холмы, города, деревья, животные… даже скорпионы меняли обличье.

Скорпионов в деревне скопилось видимо-невидимо. Приходилось внимательно следить за каждым шагом. Их приманили покойники. Маара видела, как скорпионы пытались протиснуться — и протискивались — сквозь щели в кладке, в ставнях. Слышно было, как шуршали они там, внутри, копошась в трупах. Чтобы спасти трупы от поедания скорпионами, люди стали засовывать умерших в водные резервуары пустых домов. Иногда приходилось складывать тело вдвое или втрое, чтобы засунуть в ограниченный объем. Крышки резервуаров прилегали к краям плотно, на них наваливали тяжелые камни, и скорпионы топтались поверху, ждали… чего? И тоже умирали. Мертвыми сухими скорпионами шелестел ветер, они покрывали землю толстым слоем, вместо давно не виданных опавших листьев. Скорпионы тоже менялись, они увеличивались в размерах. Маара даже думала, что это новые породы, но заметила растущих — и растущих быстро. Попадались уже такие, что могли и руку отхватить клешней или вырвать клок мяса из ноги.

Маара сидела на каменном столе, подтянув под себя ноги — на всякий случай, вдруг она недоглядела, не заметила скорпиона или мелкую ящерицу, — наблюдала за спящей Дэймой и размышляла. Она погрузилась в мысли, казавшиеся ей интересными. Вот пройдет много времени, и люди в далеком будущем обнаружат занесенную песком деревню, найдут покойников, втиснутых в питьевые резервуары, и подумают: «Эти древние хоронили своих мертвых в домашних могилах». Они найдут кости сухопутных ящеров и драконов в снова заполнившихся водой ямах и подумают: «Надо же, совсем разные виды животных, а жили и те, и другие в воде». Увидят разбросанные кости свиней с отметинами птичьих когтей и клювов и решат: «Эти большие птицы охотились на кабанов!»

Больше всего Маару беспокоило, однако, что эти люди из будущего смогут сказать: «Жили в то время здесь в почве значительного размера насекомые, величиной с большой палец мужской руки». Оглядывая равнину, на которой она искала желтый корень, Маара не могла не заметить светлых пятнышек, бледнеющих на темной старой траве. Подземные насекомые, жилища которых тут и там торчали на равнине, — явление новое, когда Маара и Данн пришли сюда, такого еще не было, — по ночам вылезали на поверхность и вгрызались в старую траву. Они, должно быть, докапывались до подземных источников воды, ибо туннели их всегда оставались влажными. Сельчане даже подумывали раскопать какую-нибудь из их построек, но боялись связываться с обладателями челюстей, способных за несколько минут оставить обглоданный скелет от мелкого млекопитающего. Да и рыть эту ссохшуюся землю было им уже не под силу. Не говоря уж о том, что обычными инструментами для выемки грунта жителям деревни служили простые деревянные палки.

Насекомые росли, жирели. Сначала они не слишком удалялись от своих наземных построек, но вот Маара заметила их колонну, движущуюся к холмам старого города. Девушка испугалась и убежала прочь. Со дня на день ожидала она появления их в деревне.

Жители деревни начали опасаться, как бы эти разбойники, наряду со скорпионами, ящерами и прочей нечистью, не напали на молочный скот, и приставили к молочницам усиленную круглосуточную стражу.

Эта проблема отпала сама собой, когда проходившая мимо банда переселенцев просто-напросто силком отобрала и увела с собой скотину. Маара плакала так же, как после ухода Данна. Теперь у нее осталась лишь Дэйма, которой вскоре суждено было умереть. Да все равно жить молочницам оставалось считанные дни. Маара стала однажды свидетельницей душераздирающей картины: ее любимая Мишкита расставила пошире передние ноги, чтобы не поранить их рогами, и, протянув голову под животом, принялась сосать свое собственное вымя. Маара подумала, что смерть, пожалуй, принесет бедному животному лишь облегчение, и, как следствие, задумалась, не будет ли и ей самой легче, если на нее вдруг набросится из-за угла дракон или если ее заедят во сне земляные насекомые. Девушка изнемогала от ежедневной борьбы. Трудно было передвигаться, то и дело кружилась голова… Но нет, она не хотела умирать. У нее Дэйма… А когда Дэйма умрет, она попытается пробиться на север.

И еще одна забота появилась у Маары, оттеснившая все остальные. Однажды, когда ямы вдоль русла реки еще не совсем пересохли, она отправилась за водой и вдруг ощутила, что по ноге течет кровь. Никто ее не кусал, на коже ни царапины. Девушка заинтересовалась, в чем дело, и выяснилось, что кровь течет из нее, изнутри. Осторожно шагая, она направилась домой, держа ведро так, чтобы прикрыть это странное кровотечение. Дэйма заметила сразу и ахнула.

— Я надеялась, что этого не случится. Ты ведь такая слабая, в чем душа держится…

Она рассказала Мааре то, что ей положено было знать. Больше всего старуху беспокоило, как бы Маара не подпустила к себе какого-нибудь мужчину. Забеременеть в такое время — верная смерть. С этого дня Маара по-новому смотрела на мужчин и на их детородные приспособления, однако всерьез эту опасность не воспринимала, ибо мужчины селения сами еле держались на ногах. Все же она остерегалась — в основном ради Дэймы, которая не находила себе места от беспокойства.

С кровью надо было что-то делать. Обычно местные женщины подвязывали сухой мох, но весь мох в округе давно рассыпался в пыль. Коричневая ткань влагу не впитывала. Дэйма велела Мааре разорвать на лоскуты одну из хранящихся в сундуке прекрасных вещей. С большой неохотой послушалась ее Маара. Она иногда поднимала крышку и рассматривала эти свидетельства иной жизни.

Кровь текла два-три дня, затем кровотечение затихло, потом снова началось. Кулик, у которого хватало собственных забот, тем не менее учуял эти изменения. Исхудал Кулик, но жизненной силы не утратил. Подойдя к Мааре, ухмыльнулся и схватил ее за руку.

— Чего ждешь, мужа-махонди?

Она вырвала руку и убежала. Когда кровотечение утихло, Кулик и это заметил.

Два сына было у Кулика. Одного убил жалохвост, причем не у воды, а на околице деревни. От него остались лишь обглоданные кости. Второй пристал к проходящим беженцам, ушел на север. Вскоре после этого ушел и сам Кулик. С последними жителями деревни.

Как-то Маара подумала, что, будь у нее дитя, ей было бы кого любить. Иногда руки ее аж ломило от желания обнять кого-нибудь. Они еще помнили маленького Данна, помнили Мишкиту.

А вдруг она настолько ослабнет, что не сможет уйти, не вынесет пути? Сомнения, множество самых разных сомнений неожиданно овладели ей.

В тот вечер Маара сидела на каменной скамье, вслушиваясь в хриплое дыхание Дэймы, и понимала, что слышала такое дыхание, когда к кому-то приближалась смерть.

Ей захотелось покинуть это мрачное жаркое гнездо, в котором они с Дэймой оказались пленницами. Ей померещилась вода, как будто прохладная вода потекла по лицу, по рукам, по телу. Девушка взяла ведро из ряда стоявших вдоль стены и вышла. Глаза застилал туман, она едва различала долину, по которой лениво кружились пыльные вихри, взвивались и опадали. Где-то что-то горело, должно быть, сухая трава. Ветер доносил до нее запах пала и крохотные чешуйки сажи, недогоревшей обугленной травы. Одна такая чешуйка попала в рот, оставив горький привкус. Другие опустились на лицо и руки, и Маара принялась оттирать оставленные ими черные отметины. Дым клубился где-то в направлении старого города.

Промежутки между домами скальной деревни засыпал песок. Маара прошла мимо дома, в котором лежала мертвая Рабат. Лицемерная улыбка соседки превратилась в злобный оскал. На крыше толклись скорпионы, не находя пути внутрь. Маара шла, сознавая, что отклоняется от выбранного направления, возвращалась к нему, сбивалась снова, стараясь держаться тропы к гребню. Нет, думала она, никуда отсюда не деться. Здесь придется и умереть. Долог оказался путь до гребня, откуда она смогла увидеть мертвые деревья внизу, возле высохших ям. Она стояла на гребне, переводя дыхание, водя сухим языком по пересохшим губам. Постояв, продолжила путь по мертвой траве. Везде кости, хотя больше костей, конечно, за второй грядой, по берегам большой реки. Туда устремлялись умирающие животные в надежде отыскать воду. Множество костей разных размеров, разных животных. Первыми умирали крупные, которым нужно было больше воды. Маленькие пушистые зверьки держались дольше, выбегали к домам, клянча воду, прежде чем умереть.

Возле первой сухой ямы Маара не остановилась. Здесь Кулик пытался утопить Данна. Прошла она и мимо второй, в которой заметила два пустых панциря жалохвостов, один — большой черепахи и множество костей водных ящеров. Далее начиналась широкая полоса чистого белого песка. Она опустила на песок ведро, вода в котором в последний раз плескалась уже не один месяц назад, стянула тунику, опустилась на колени. Она и раньше приходила сюда, когда чувствовала себя сильнее, чтобы очиститься от грязи. Долго, очень долго девушка обсыпала себя белым песком: ноги, руки, бока… оттирала шею, щеки. С волосами, к сожалению, ничего не поделаешь, песок застревал в них. Плотно сжав веки, Маара терла лоб и глаза, а потом улеглась на спину, принялась тереться спиной и плечами. Она каталась в песке, как это делают животные. Подумав о животных, девушка быстро подняла голову. Но нет: ни скорпионов, ни больших птиц с острыми клювами и когтями, ни ящеров, — пустынно вокруг. Она склонилась, чтобы проверить, не вернулась ли кровь, но сжатые ее нижние губы так же сухи, как и верхние. Мочеиспускательное отверстие так же горело от жажды, как и рот, все тело ныло от истощения и иссушения. Моча изливалась редко и столь концентрированная, что пить ее не было никакой возможности, хотя Маара и пыталась, все ее существо протестовало против утраты любой жидкости.

Стоя на коленях с закрытыми глазами, Маара раскачивалась взад-вперед, так делала и Дэйма в минуты боли и печали, и вдруг услышала далекие раскаты грома. Открыв глаза, девушка увидела облака — нет, не клубы дыма от степного пожара, а небесные тучи! Там, на севере, на горизонте — вода, дождь! Маара медленно пересекла свою крохотную песчаную пустыню, вышла на берег пересохшей реки, не отрывая взгляда от неба, от облаков. Когда она в последний раз видела зигзаги молнии меж черными тучами? Кожа кричала… Скорее, скорее, пусть наконец упадут на эту иссохшую кожу капли воды… Было такое и раньше, стояла она, вглядывалась в тучи на горизонте, но дождь не доходил до их мест. Но на этот раз тучи надвигались на нее все ближе и ближе. Маара принялась поджидать животных, которые, как и она, наверняка поспешат прибежать к берегу. Но животных не было, не осталось их живых в округе. И тут она увидела то, что видела ребенком. Как будто земляной вал катил на нее, коричневая лавина. Намного уступающая по объему той, прежней, давнишней. Эта волна катила без рычания, без вырванных из земли вековых деревьев, без смытых с берегов животных. Однако она приближалась. Наконец-то можно будет напиться, набрать воды и отнести Дэйме, уже забывшей ощущение воды на губах, получавшей в течение последних дней лишь влагу из желтого корня.

Поток дошел до нее, степенно, медленно заполняя ямы. Пена выплеснулась на ноги Маары, она невольно отступила на шаг. Да, это не был тот сметающий все на своем пути поток прошлого, но он принес воду. Маара встала на колени, погрузила в воду лицо и руки, опустилась туда всем телом, перекатывалась в воде, как незадолго до этого каталась по песку. Тут она услышала какое-то клацанье и увидела, что вода несет гору костей. В потоке показались и деревья, пришлось спешно отступать. Не зеленые деревья давнего паводка неслись на нее, а сломанный сухостой. Маара выскочила из воды и переждала, пока вода унесет свою опасную ношу дальше. Большое дерево застряло у берега чуть ниже по течению, в него уперлось еще одно; получившаяся запруда задерживала кости, кусты, отцеживала щепки из потока. Маара вспомнила обнаруженное ими береговое захоронение костей, вспомнила, как мужчина велел ей запомнить то место. Не так уж далеко до него было, но и здесь, когда схлынет вода, эти груды костей занесет песком, пылью, и станет это место берегом реки до следующего потопа, который вскроет захоронение. Стук костей поутих, течение замедлилось. Небо на севере посинело, налилось жаркой, яркой, противоречивой синевой засухи. Скоро поток пройдет, надо поторопиться. Маара отчаянно бросилась в воду, рискуя попасть под удары последних крупных костей, принялась плескаться и пить, пить, впитывать в себя грязную воду. Тело ее охладилось и посвежело, прежде чем вода опустилась и загустела в жидкую грязь. Маара покрылась грязной сероватой пленкой. «Я такая же, как и скальники», — думала она, но не расстраивалась. Главное теперь — напоить Дэйму. Чувствуя себя сильнее, девушка уверенным, но осторожным шагом направилась в деревню, остерегаясь скорпионов. И она действительно встретила направлявшихся к воде крупных скорпионов.

Дэйма стонала в темноте жаркой комнаты, дышала тяжко и натужно. Маара распахнула ставни, приоткрыла дверь, принялась поить умирающую, рассказала ей про грозу и про поток, меньший, чем прежние. Но Дэйма уже ничего не понимала. Маара обмыла ее, стараясь, чтобы пересохшая кожа старухи впитала побольше влаги, протерла мокрой тряпкой поредевшие ломкие волосы.

Утром Маара невольно потянулась к ведрам, чтобы снова отправиться за водой, наполнить цистерну, домашний бак в незапертой — не от кого теперь запирать — кладовке. Но зачем? Дэйма скоро умрет, и ничто более не будет удерживать ее здесь. Всю ночь Маара не спала, стоя у двери, вглядываясь во тьму и в многозвездное сверкающее небо. С рассветом она схватила ведра и направилась к гребню гряды, единственное живое существо, сколько видит глаз. Взобравшись наверх, девушка остановилась осмотреться. Поток исчез, оставив на всем жирную серую пленку. Ямы заполнились водой, вокруг каждой толпились скорпионы, жуки, пауки. Где они только прятались до этого? Белый песок ее микропустыни светился в лучах восходящего солнца. На мертвых ветвях деревьев копошилась живая пленка: множество напившихся насекомых спасались от скорпионов.

Маару мучил голод. Тело насытилось водой, и каждый орган его приобрел собственный голос, заявляя о своих скорбях и потребностях. Громче всех вопил желудок. Он нуждался в заполнении. Но чем его задобрить?

Маара поднялась на второй гребень и увидела примерно то, что и ожидала увидеть. Бурый поток полз под мертвыми деревьями, в посмертной мольбе вытянувшими руки-ветви к воде. По обоим берегам кости, россыпями и кучами, на костях скорпионы. Она осторожно приблизилась к воде, несущей взвесь размытой глины, которая скоро покроет засохшее дно, затвердеет, станет похожей на белую штукатурку древних. Нечасто Маара тут бывала, потому что, когда пересыхали ближние к деревне водные ямы, пересыхала и большая река, и нечего здесь было искать. Кроме того, ей больше нравились старые города. Деревенские их сторонились, уж, там, боясь призраков или избегая ее общества. Они как бы поделили территорию, оставив Мааре древние руины в единоличное пользование. Грязь в водных ямах осела на дно, вода приобрела прозрачность. Воздух наполнился звуками: на мертвых ветвях пели, ликовали жуки. Давно она их не слыхала… Как долго? И еще один звук…. Послышалось? Нет, какие-то жабы, не то лягушки выжили, зарывшись неведомо в какую глубь, пережили сухие годы. Недолго им радоваться. Скоро все снова засохнет, умрет, затихнет.

Маара стащила с себя коричневую тунику, погрузилась в воду. Снова принялась плескаться, пока не замутила воду. Затем перешла к следующей воронке, присела, вгляделась в свое отражение. Увидела то, что и ожидала. Кожа да кости, провалившиеся глаза, свалявшиеся волосы. Всматриваясь в свое изображение, девушка вдруг почувствовала чье-то присутствие. Сначала Мааре показалось, что ее отражение раздвоилось. Она подняла глаза и увидела на другой стороне водоема глядящего на нее юношу. Он сложил ладони, погрузил их в воду чашей, зачерпнул воды, поднес к губам, не отрывая от нее взгляда. В промежности его Маара заметила то, от чего ее предостерегала Дэйма: два шарика в мешочке и длинную толстую трубку перед ними, совсем не похожие на сморщенные висюльки скальных мужчин, которые она видела, когда те купались. Юноша выглядел на диво здоровым и упитанным, кожа его вовсе не прилегала к костям, обтягивая усохшие остатки плоти, под нею упруго перекатывались мышцы. Маара подумала, что незнакомца следует бояться. Она подумала, что он не скальник. И после этого поняла, что перед нею Данн и что она это знала с первого взгляда. Она протянула к брату руки над водою, опустила их и произнесла:

— Вернулся…

Он молчал, смотрел на нее, разглядывал, воспринимал детали, оценивал… Почему он молчал? Не улыбался, как будто не слышал ее. Хмурился. Пять лет его не было. Ушел он десятилетним, сейчас ему пятнадцать. Уже мужчина. Скальные женятся в тринадцать-четырнадцать, в пятнадцать у них уже дети…

— Мне сказали, что ты еще здесь. Я уж не чаял тебя в живых застать.

— Все умерли или ушли. Только мы с Дэймой остались.

Данн встал, прихватив с земли светлую тунику, вроде тех, что дома носили рабы, отряхнул ее, натянул на тело. Маара вдруг осознала, что и на ней ничего нет, потянулась за своей ненавистной коричневой хламидой, заметила его взгляд — он помнил об этой ее ненависти к одежде скальных людей. Что он еще не забыл?

Она хотела спросить: «Что ты видел?» — однако такой вопрос можно задать о перышке или о камушке, но не о пяти годах отсутствия.

— Где ты был?

Данн рассмеялся. Что еще может вызвать такой вопрос, кроме смеха? До этого он даже не улыбался.

— Ты здесь все это время оставалась?

— Да.

— Только здесь?

— Да. — В этом вопросе содержался и ответ на ее вопрос. Улыбка брата не скрывала презрения: она торчала в этой жалкой деревушке, в то время как он… — Откуда ты узнал, что я еще здесь?

— Да, сказали…

Маара заметила, что он говорит на махонди, как будто подзабыл язык. Она-то постоянно практиковалась, общаясь с Дэймой.

— Похоже, с махонди тебе не часто доводилось встречаться.

Улыбка его скособочилась и увяла.

— Да, не часто.

— Мне к Дэйме надо. Она умирает.

Маара зачерпнула воды и повернула к дому. Пойдет ли Данн с ней? Кто он теперь? Кем стал? Он может исчезнуть так же, как и появился.

Они миновали быстро пересыхающие водоемы малого русла, дерущихся скорпионов, мимо которых пытались прошмыгнуть и всякие мелкие букашки, часть коих все-таки попадала в скорпионьи клешни.

— Скорпионы и жуки здесь крупнее стали, — сообщила Маара.

— Везде так. Особенно на юге.

«Особенно на юге» покоробило девушку. Она часто употребляла в разговоре выражения: «там, на севере», «там, на юге», но юг в ее представлении срастался с образами детства, с исчезнувшим на юге домом. Впечатления Маары о юге складывались из ее собственных воспоминаний, из рассказов Дэймы, по игре «Что я видел?». Конечно, для Данна юг представлял собой нечто более обширное и более реальное.

До деревни добирались долго, Маара едва переставляла ноги. Данн все время забегал вперед, останавливался, поджидал сестру и снова отрывался, опять останавливался…

В деревне она показала брату, в каких домах и в каких резервуарах запирали трупы, должно быть уже превратившиеся в мумии, а то и в скелеты.

У дома Рабат Данн задержался, задумался. Откатил дверь, всмотрелся, вошел и направился в угол, где лежал труп соседки. Схватил за плечи, приподнял, всмотрелся в лицо и отпустил ее небрежно, как деревяшку. «Разве что, — подумала Маара, — с деревяшкой мы обращаемся с большим вниманием, деревяшка для нас представляет какую-то ценность — она может служить топливом, оружием, инструментом…» Маара увидела, что покойники для Данна дело привычное, со смертью он сталкивался вплотную.

Дойдя до дома Дэймы, Маара прислушалась. Сначала даже подумала, что старуха умерла, но затем услышала слабый стон, другой.

— Отходит, — сказал Данн. На Дэйму он даже не глянул, прошел внутрь дома, в соседние комнаты.

Маара поднесла к губам умирающей воду, но та уже не могла пить.

Вернулся Данн.

— Брось, пошли.

— Нет, пока она жива, я не уйду.

Он сел за каменный стол, опустил голову на руки и сразу заснул, дыша глубоко, гулко, размеренно.

Маара сидела рядом со старухой, протирая той лицо, шею, руки влажной тряпицей. Время от времени девушка и сама глотала воду, каждый раз с радостным изумлением. Она уже давно отвыкла вот так запросто, не задумываясь, подносить к губам чашку с водой.

«Ну, только несколько капель, — думала Маара. И еще: — Если сейчас же что-то не съесть, то я упаду и умру».

Она вышла в кладовую, где еще оставалось несколько корней, нарезала один, слизывая сок с пальцев, достала из пустого питьевого резервуара ведро с остатками белой муки, припасенной на случай, если однажды все же придется покинуть деревню. Маара замешала муку на воде, слепила плоскую лепешку и выложила ее на раскаленный верх резервуара, чтобы запечь. Когда она вернулась в переднюю комнату, Дэйма уже не дышала.

Данн все еще спал.

Маара протянула руку к его плечу, но не успела его коснуться, как брат вдруг вскочил и выхватил нож. Увидев сестру, он кивнул, снова сел, подтянул к себе тарелку и мгновенно опустошил ее.

— Здесь было для нас двоих.

— Ты ж не сказала…

Маара принесла еще один корень, нарезала его и съела под внимательным взглядом Данна. Потом она сняла с резервуара испекшуюся лепешку, разломила пополам, дала ему половину, сказав:

— Мука почти закончилась.

— У меня немного есть, — успокоил ее брат.

Покончив с едой, он подошел к Дэйме. Она мало изменилась с тех пор, как Данн оставил деревню, разве что волосы совсем побелели.

— Ты ее помнишь?

— Она за нами присматривала.

— А дом наш помнишь?

— Нет.

— А помнишь, как Горда спас нас и отправил сюда, к Дэйме?

— Нет.

— Совсем ничего?

— Абсолютно.

— И тех двоих, которые нас сюда привели, тоже не помнишь?

— Нет.

— А Мишку? Ее сына Данна? Ты сам назвал его Данном.

Он нахмурился, прищурился, задумался.

— Н-ну… Немножко помню.

— Ты плакал, когда прощался с Мишкитой.

Данн вздохнул, пристально глядя на нее. Пытался вспомнить? Не хотел вспоминать? Не хотел, чтобы она приставала к нему с напоминаниями?

Маара ощущала физическое неудобство, не находя места рукам, всему телу, помнившему, как она обнимала Данна, прижимала к себе, ласкала его — но он все это забыл. Для нее эта память оставалась неугасимой, ведь забота о брате всегда была главным делом ее жизни. А теперь оказалось, что все это время вычеркнуто из ее жизни. И невозможно обнять его снова, потому что перед нею более не Данн, а чужой молодой человек с опасной штуковиной меж ног. Не обнимешь, не поцелуешь. Мааре казалось, что она уменьшается, растворяется в воздухе, теряет очертания, и тут Данн сказал:

— Ты пела мне. Пела, когда я засыпал. — Он улыбнулся безо всякой насмешки, но Маара поняла, что улыбка эта адресована не ей, а тому пению, которое всплыло в его памяти.

— Я тебя нянчила.

Он действительно пытался вспомнить.

— Ладно, мы еще потолкуем, но сейчас пора идти.

— Куда?

— Ну, здесь, во всяком случае, делать нечего.

Маара задумалась. Здесь она жила долгие годы… Дэйма провела здесь еще больше времени. Ей захотелось поделиться с братом чем-нибудь, и она сказала:

— Там развалины старых городов. Ты их толком не видел. Могу показать…

— Да таких развалин везде навалом. Увидишь, насмотришься еще.

Маара и Данн стояли с двух сторон штабеля камней, служившего столом, глядели друг на друга, как чужаки, старающиеся взаимно понравиться, но в то же время понимающие, что не видят, не чувствуют они один другого. Глаза… Лицо… И оба вдруг одновременно вздохнули.

Данн не выдержал напряжения, отвернулся. Принялся осматривать дом, что-то соображать, планировать. Что происходило в его голове?

— Прежде всего вода.

Он взял два бидона с деревянными ручками, обвязал их веревкой, сделал петли, проверил прочность петель, пропустил в них толстую деревянную палку и сунул в резервуар. Оставил там бидоны, чтобы дать осесть поднятой мути.

Вытащил их.

— Жаль, что нельзя все с собой взять.

— Что, там, куда мы идем, нет ведер?

— Мало. Таких, из такого металла, — тем более. Эти бидоны кормили бы нас год. Ну, ладно. Теперь пища. — Он бухнул на стол кожаный мешок. Муки в мешке на несколько солидного размера лепешек. Маара принесла остаток муки и желтых корней.

— Всё?

— Всё.

— Возьми таких шмоток. — Данн ткнул пальцем в коричневую тунику Маары.

Она поморщилась, но отправилась в кладовую, принесла ворох неприятных ей бездушных тряпок.

— Выменяем на еду, — пояснил брат, разделив их и скатав в два рулона.

Маара еще раз сходила в кладовую, на этот раз возвратившись с милыми ее сердцу цветными одеяниями старых добрых времен. Данн, нахмурившись, потрогал непривычную на ощупь нежную ткань.

— Лучше брось это здесь. Увидят, подумают, что мы…

— Что — «мы»? Мы носили их, да, дома. Я не хочу это оставлять.

— Всего все равно не захватить.

— Эти два возьму. — И по грубой поверхности каменного стола зашелестели мягкими складками розовое и желтое платья.

— Может, продадим. Или выменяем.

Они уложили на пол два мешка и принялись их наполнять. В Маарин мешок прежде всего отправилась стопка тряпок, которые она использовала при кровотечениях. Она застеснялась и попыталась спрятать их потихоньку, но Данн заметил и только понимающе кивнул. Это ободрило Маару. Следом за тряпками она сунула два отобранных платья, а потом сверток коричневых. Поместились также ее мешочек муки и пять желтых корней. К себе в мешок Данн засунул завернутый в тряпье топор, пять корней, свой мешок муки и коричневые туники.

— Всё, уходим.

— Погоди.

Маара подошла к Дэйме, погладила ее сморщенную щеку, уже остывающую. Слезы девушка сдерживала, чтобы не терять драгоценную влагу. Она думала, что Дэйма останется здесь и превратится в такую же мумию, как и Рабат. Или скорпионы пробьются сквозь солому кровли. Какая, собственно, разница? Теперь все равно. Но не странно ли? Она, Маара, каждую минуту думала о Дэйме, заботилась о ней, кормила, поила, лечила по возможности… А теперь — пусть ее жрут скорпионы!

— Свечи есть?

Маара махнула рукой в угол, на большие напольные свечи. Среди них была одна полусгоревшая. Однажды вечером Дэйма зажгла ее, и вонь горелой кожи заставила погасить фитиль. Маара перевернула толстый огарок вверх дном, вытащила затычку и вынула мешочек. На плиту стола высыпались блестящие кругляши. Данн поднял одну монету, повертел в пальцах, осторожно попробовал на зуб.

У Маары снова выступили на глазах слезы. Принадлежность иного мира, не имеющего ничего общего с этим мрачным, скалистым, жестоким уголком земли.

— Не думаю, что они нам пригодятся. — Данн бросил монетку обратно. — Ими никто не пользуется. — Подумав, он добавил: — Может, конечно, я не знаю, потому что и был-то всего-навсего… Я ведь только с голодранцами общался. А они вот чем пользуются.

Он вынул из внутреннего кармана своей туники грязный мешочек и высыпал рядом с золотом монетки из легкого сероватого металла. Маара подобрала несколько. Легкие, почти невесомые, и какие-то сальные.

— Они из того же металла, что и ведра с кастрюлями.

— Точно. Старые, им сотни лет. — Данн показал Мааре какую-то отметину. — Это значит «пять». — Он сосчитал на пальцах. — Пять. Не знаю, что это за пять. Ну, и стоят они что скажут.

— Сколько их идет на одну золотую?

Данн засмеялся.

— Вот столько. — Он широко развел руки. — А может, и целая комната. Оставь их. Еще в беду с ними попадем.

— Нет. Наша семья, наш народ их прислали Дэйме.

Она аккуратно собрала их обратно в заскорузлый от воска мешочек — тяжелые маленькие диски, каждый не крупнее ногтя большого пальца Данна. Пятьдесят штук.

— Пятьдесят, — сказала она, и он откликнулся:

— Только спрячь получше.

Так брат с сестрой чуть не оставили в скальной лачуге золото, способное множество раз спасти им жизнь.

Из-за этого краткого спора они забыли о кое-чем весьма важном. Спички забыли. И соль. Автоматически Маара прихватила свою острую палку-ковырялку, которой откапывала желтые корни. Мысли их были посвящены главному: воде.

«У нас есть вода», — думали оба, двинувшись к дверям, держа между собою палку, на которую навесили мешки.


4

Они застыли в дверях, глядя на зарево над холмами. Виднелись языки пламени, вверх рвались клубы сизого и черного дыма. Ветер подгонял огонь в сторону деревни. Пока они смотрели, вспыхнуло дерево на вершине ближайшего холма, с него посыпались снопы искр.

— Если ветер не изменится, через час дойдет досюда, — сказал Данн.

— Дома-то каменные.

— А крыши соломенные.

«Что ж, — подумала Маара. — Покойнику все равно. И я решила для себя, что мне все равно, что произойдет с покойником. Если каждый раз по покойнику печалиться, то некогда и жить-то будет».

Но слезы все равно вскипали в глазах.

Данн покосился на сестру, сказал тихо, жалеючи:

— Надо идти, ничего не поделаешь. Иначе мы тоже поджаримся.

Действительно, пламя, почти невидимое в ярком солнечном свете, быстро поедало траву, приближаясь к домам.

Они быстро зашагали прочь, перешли на бег, и Маара порадовалась, что может держаться за палку. Данн подтягивал ее за собой. Они оставили позади дома, вскарабкались на первый гребень, миновали полупустые ямы малого русла, усеянные массами живых и дохлых скорпионов, мух, жуков, пауков; поднялись на второй гребень, спустились к реке, вернее, к тому, что от нее осталось: к череде ям с мокрой грязью между ними.

Данн опустил свой бидон, Маара последовала его примеру. Нырнув в яму, он изловил и убил двух крупных лягушек, снял с них шкурки, ловко орудуя ножом. И сунул в руку Мааре розовое лягушечье мясо. Она не помнила, чтобы когда-нибудь в жизни своей брала в рот мясо, Данн спокойно и быстро засовывал в рот куски и энергично жевал, а к горлу Маары подкатывал комок отвращения.

— Ешь! — приказал Данн и добавил мрачно: — Не то сдохнешь.

Она послушно засунула мясо в рот, заставила себя двигать челюстями. Жевала, преодолевая боль: зубы расшатались от истощения. Но Маара жевала, глотала, и ее не вырвало. После еды впервые за… она уже не помнила, за какой промежуток времени… ей потребовалось опорожнить кишечник. Она отошла в сторонку, присела в траве — и из нее хлынуло! В прошлый раз наземь сыпались шарики, вроде помета Мишки или Мишкиты, только маленькие. А сейчас… она теряла воду. Так начиналась болезнь, вызванная засухой.

— Я, кажется, заболела! — крикнула она, не вставая.

— Нет, ты просто отвыкла от воды! — крикнул брат в ответ. Он заставил ее напиться из ямы, напился сам. Они уселись на берегу, опустив ноги в воду, отмокая, отдыхая. Маара запустила обе руки в волосы: как они ей мешали! Девушка знала, что мыть голову бесполезно, ничем не размоешь эти сальные комки. Данн молча наблюдал за ее гримасой, потом вынул нож.

— Наклонись!

«Убьет!» — испугалась она и ощутила прикосновение лезвия к затылку. Лезвие скребло кожу черепа, и наземь падали грязные клочья. Маара замерла, боясь порезов, но Данн и здесь проявил завидное умение и ни разу даже не царапнул ее скальп.

— Глянь! — услышала она, наклонилась над водой и увидела свою блестящую, голую, как орех, голову.

Маара прослезилась:

— Спасибо, спасибо…

— Ха! Спасибо… — осклабился брат. Очевидно, изъявления благодарности не были характерны для его образа жизни.

Не без оснований полагая, что походит на скелет, а ее безволосая голова напоминает череп, Маара снова принялась пить, чтобы чем-то наполнить свое тело, заставить его увеличить объем.

— Пожалуй, пора нам двигаться, — сказал Данн.

Небо над деревней почернело от дыма, хлопья сажи долетали до них и оседали на воду.

«Двигаться… Я не в состоянии двигаться, — думала Маара. Бег по пересеченной местности изнурил ее до предела. — Но ведь он оставит меня здесь и уйдет, если я не смогу двигаться. Данн ведь ушел с теми двоими, не подумав ни обо мне, ни о Дэйме».

— Что случилось с теми двоими, с которыми ты ушел?

Данн нахмурился.

— Не знаю. — Он как-то сжался, съежился, чуть ли не задрожал, напоминая маленького Данна, который, трепеща всем телом, прижимался к сестренке в поисках защиты. — Они меня били… Они… — Нет, он не всхлипнул, но в голосе его сквозили плаксивые интонации.

— Ты удрал от них?

— Они привязали меня веревкой. Я не успевал, иной раз меня даже просто волокли за собой, как полено. Ночью я перегрыз веревку. Долго грыз… Или показалось, что долго. Я же был еще маленький. И голодный. Сбежал, какая-то женщина меня спрятала, сказала им, что не видела и ничего не знает, когда они меня искали. Я у нее остался…

— А потом?

Маара видела, что много он не расскажет. В этот раз, во всяком случае.

— Потом я направился на север… С другими. Пришли в город, где еще жили люди, где была пища и вода. Ну, конечно, и война. Меня могли забрать в солдаты, и я снова удрал. — Данн помолчал. — Я расскажу. И про тебя хочу узнать, как ты жила. Но сейчас надо идти.

Снова Маара была рада, что на плече у нее палка, направляющая ее движения. Они шли вдоль русла, не по самому берегу, где пришлось бы спотыкаться о груды костей и скелеты, а поближе к гребню водораздельной гряды. Из-за холмов, оттуда, где остались руины больших городов, на них бросали отсветы языки пламени, сыпалась сажа. Что ж, горели эти холмы и раньше, а стены все же выстояли…

— Узнал что-нибудь о… — Маара не закончила фразу. Она и сама не знала толком, о чем собиралась спросить, ведь узнать хотелось так много… — Была там раньше такая засуха? Или только здесь и сейчас?

— Расскажу, — пообещал Данн. — А сейчас лучше потише. Мы не знаем, кого тут можно встретить.

— Кого тут встретишь… Все или ушли, или умерли.

— Везде кто-то ползает. Воду ищут, еще что-то ищут. Как будто все на ногах, все живые куда-то бегут.

Наступило самое жаркое время дня, после полудня, когда солнце печет голову, а земля поджаривает ступни. Лишенная защиты волос голова Маары гудела и бухала, как будто готовая расколоться. Девушка закрывалась от солнца свободной рукой. Дышать приходилось дымом и пылью, в воздухе носилась сажа, солнце проглядывало сквозь адскую муть светлым пятном. Хотелось упасть, заползти под какой-нибудь камень, замереть, забыться…

— Нельзя останавливаться, Маара. Посмотри назад.

Она скосила глаза и увидела, что дым поднимается оттуда, где была деревня, что пламя спешит к руслу ближней к деревне реки; поняла, что огонь скоро перепрыгнет малое русло и устремится к большому, вдоль которого они шли. И эти груды костей тоже сгорят? Последняя память исчезнет о стольких животных… Данн вытащил из своего мешка тряпку и дал Мааре, чтобы та защитила голову. Она увидела, что с него ручьями льет пот, почувствовала, что и сама обильно потеет, по ней тоже текли ручейки. Испугалась, что по ногам течет жидкий понос. Проверила — нет, пот. Жалко терять столько воды. Они остановились у ямы, напились, пили про запас, через силу, пока представлялась возможность.

— Идем, идем, — поторапливал Данн. — Если ветер чуть изменится, нам конец.

Спасительная палка… Если бы не палка, Маару повело бы в сторону, закачалась бы она и рухнула. Ноги переставлялись сами собою, перед глазами клубился туман, она дивилась Данну, легкости, с которой тот одолевал подъемы и спуски, его бдительности — он все время вертел головой, всматривался вперед, в стороны, отовсюду ожидая напастей. Они шли и шли. Тени, поначалу юлившие под ногами, удлинялись, их темные головы запрыгали между камнями. Маара понимала, что не в состоянии идти, чувствовала, что уже падает, но знала, что идти надо и останавливаться нельзя. Каждый раз, поворачивая голову, она видела, что дым стал еще гуще, еще чернее, что клубился он далеко за вторым руслом, на равнине за реками. Удивляясь сама себе, Маара сожалела о мелкости своих интересов, о том, что не полюбопытствовала, что находится за реками на западной равнине… Она мысленно задержалась на этом слове «запад». Откуда оно взялось в голове? О севере кто только не мечтал, а запад… Да и север… Что такое этот север?

Как раз когда в мозгу ее ярко вспыхнула мысль о невозможности переставлять ноги, она обнаружила, что ступает по гари. Недавний пожар вычернил землю, из которой торчали обугленные стебли травы, как будто выросшие черными из черной почвы. Кое-где тлели и дымились головешки недогоревших бревен, не то толстых костей, подернутые пленкой серого пепла…

— Теперь не пропадем, — сказал Данн, снимая с плеча палку.

Они остановились на склоне водораздела; река, вернее, оставшаяся от нее череда изолированных водоемов, тянулась слева. Данн спрыгнул вниз, Маара последовала за ним, стараясь не свалиться. Прыгая между старых и новых костей, облепленных насекомыми, Данн стянул с себя рубаху, и Маара тоже стащила со своих костей коричневую змеиную кожу скального племени. Спустившись к большому провалу между скал, они напились, сполоснулись, принялись плескаться, нырять, оттираться в воде, затем затихли, успокоились, отмокая, улегшись затылками на берег, щурясь в дымное небо, поворачивая головы в сторону вздымающихся к небу столбов дыма.

Огонь убил скорпионов и поющих жуков, жаб и лягушек, выпарил воду, сжег траву, землю, мелкие кости. Вырастет ли снова трава? Если нет, то вымрут без пищи города подземных насекомых, их башни обрушатся, останется лишь прах. Все пойдет прахом…

— Идем, идем!

Данн вылез из воды, натянул свою белую рубаху. «Не могу!» — подумала Маара. Но он имел в виду нечто иное: поиски местечка для ночлега. Она тоже влезла в свою коричневую тунику, поплелась за ним обшаривать скалы. Они искали место, где можно было бы спрятаться, сохраняя обзор местности. И очень скоро нашли на вершине небольшого холмика баррикаду или, скорее, стену из камней, явно сооруженную людьми. Стена эта примыкала к крупным валунам, соорудили ее для обороны. Кому-то это место приглянулось задолго до них, очень давно, стены уже кое-где обваливались. И здесь дрались, и здесь кто-то с кем-то из-за чего-то воевал.

Рыжее пятно солнца, полускрытое пеленой дыма, опускалось, но все еще жгло немилосердно. Маара вытащила муку, замесила на воде, выложила лепешки на камень. Данн тем временем грохотал камнями, обустраивая походный лагерь.

Он уселся, вытянув ноги, она села рядом и подумала: «Может быть, теперь он заговорит, расскажет…» Мысль споткнулась, Маара заснула. Когда она проснулась, небо пылало, облака и дым окрашивались закатным заревом. Данн глядел на нее. «Я ужасно выгляжу, — подумала Маара. — Он решит, что я на обезьяну похожа… Хотя вряд ли Данн видел обезьяну… А где я ее видела? Да-да, дома была большая клетка с обезьянами… Голова голая…» Голод глодал ее нутро, она вспомнила про лепешки… Съел, небось? Нет, не все… Встать, достать, дотянуться… Сил нет, не двинуться. Его взгляд не отрывался от ее лица. Так же пытливо, внимательно Дэйма смотрела на Маару незадолго до смерти. Как будто ее лицо таило какую-то загадку или намекало на скрытую истину. Ох, как есть хочется!

Данн заметил, куда смотрит сестра, взял лепешки, осторожно вложил ей в руку. Под его внимательным взглядом Маара принялась отламывать кусочки, отправляя их в рот медленно, по одному, приучившись есть таким образом за долгое время голода, каждый кусочек, каждую крошку. Зубы болели.

Взгляд брата не причинял Мааре неудобства. Она радовалась присутствию Данна, но не понимала его. Все его действия оказывались для нее неожиданными, как и большая часть сказанного им.

— Если бы не ты, я бы уже умерла.

— Да.

— Я уже умирала, не сознавая этого.

— Да.

— А от пожара я бы даже не пыталась убежать. Я бы осталась с Дэймой и сгорела бы заживо.

Он ничего не ответил, только смотрел на ее лицо, вглядывался в глаза.

— Да и смысла не было жить дальше. Некуда идти. И не в состоянии. Слабость…

Осторожно, медленно, не желая ее обидеть, Данн спросил:

— Ты так нигде и не была? Только в деревне?

— Ходила корни искать… Зерна собирала…

Данн вскочил и отвернулся. Не хотел, чтобы сестра видела его лицо. Он ужаснулся тому, что она ничем не интересовалась, никуда не ходила, даже не пыталась что-то узнать. Мааре стало стыдно, она хотела привести какие-то доводы в свое оправдание.

Данн вынул из своего мешка желтый корень, разрезал, дал ей половину. Сел рядом, глядя в сторону красного диска заходящего солнца.

— С теми двумя… Ты здесь шел?

Он молча покачал головой. Долго молчал. Когда-то давно здесь кричали, рычали, жужжали, щебетали всевозможные живые существа. Теперь ничто не нарушало их молчания.

— Куда мы идем?

— На север.

— Почему?

— Там лучше.

— Откуда ты знаешь?

— Народ болтает.

— Они там были?

— Чем дальше на юг, тем хуже. Чем дальше на север, тем лучше. Там вода. Там дождь. Там большая пустыня, и она растет во все стороны, но ее можно обойти.

— Здесь тоже будет пустыня.

— Да.

— Мы говорим: юг, север, восток и запад, — но почему? Откуда эти слова?

Данн ухмыльнулся, как будто вдруг превратился в другого человека.

— Скальники все тупоголовые. Тупые тараканы.

— Но откуда эти слова? Наверное, от махонди?

Он снова ухмыльнулся.

— Махонди! Нет, ты не понимаешь. Махонди — ничто. Мы — никто, пыль. Вот когда-то были люди — те всё знали. Они знали всё о звездах. Они могли разговаривать друг с другом… по воздуху за тысячи миль. — Настроение его менялось. Сначала казалось, что Данн хочет рассмеяться, потом — что вот-вот захихикает. — Представляешь, отсюда говорить с твоей деревней? Отсюда — с севером! С самым концом севера!

Маара захихикала. Он рассмеялся.

— Ты смеешься, но это правда. У них были машины, которые могли переносить по воздуху сразу сотни людей.

— Ну, у нас тоже были небоходы.

— Те машины могли летать целую неделю и дольше. Они оба рассмеялись такой небылице.

— У них были машины громадные, больше деревни, больше города.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Люди говорили, которые бывали на севере. Есть места, где помнят о старых людях. И я картинки видел.

— На стенах?

— Нет, в книгах. В старых книгах.

— У нас были книги, когда мы были маленькие, дома.

— Не нарисованные на коже и листьях, другие картинки. У них книги были из очень тонкого белого материала, и в книгах — сотни листов. Я видел несколько таких листков из старой книги, они ломались, рассыпались. — Настроение Данна снова резко изменилось. — Маара, если б ты только знала, — начал он возбужденно, — мы считаем скальников тупыми тараканами. Но в сравнении с теми людьми, с древними, мы сами жалкие букашки.

На скалы быстро опускалась тьма.

— Я посплю, — сказал Данн. — Ты не спи, сиди и слушай, смотри. Когда захочешь спать, разбуди меня. Только не резко, осторожно, не то еще ударю спросонья. Приму за врага. Ты немного уже поспала. — Он улегся и тут же заснул.

Стемнело. В небе ни луны, ни звезд — все затянуто дымом. Маара села к скале. В голове роились беспокойные мысли. Хотелось плакать, но сдерживала мысль о необходимости беречь воду. И так уже сколько из нее вышло с потом! Она вспомнила о годах, прожитых с Дэймой, о сказках, которые рассказывала ей старуха. Выдуманные истории? Или все-таки есть в них доля правды? Чаще всего они играли во «Что я видел?». Но что она видела? Дом соседки Рабат… Чешую ящеров… Засохшие деревья, сваленные деревья. Ветви, как голые кости. Щепки. Кору… В каждой трещине жучки, червячки, личинки. Сейчас их всех сожрал огонь. Птиц, не находящих пищи в обгорелых головешках. Скелеты птиц, так похожие на человеческие. У них две ноги, крылья, напоминающие руки. «Что ты еще видела, Маара?» Древесина разных деревьев разная на ощупь. У некоторых легкая, пористая, как губка, податливая. У других твердая, тяжелая, ногтем не процарапаешь. «А еще, Маара?» А еще корни деревьев в земле… Только это она и видела все эти годы. Деревню, скальных людей, животных, которых становилось меньше и меньше. Ящеров, драконов. Мишку, милую Мишку, лизавшую ей лицо, потом Мишкиту. Множество насекомых: жуков, скорпионов, скорпионов, скорпионов… Но теперь и эти бесчисленные скорпионы сгорели скорее всего.

И все. Сунуть нос дальше мертвых городов она не отваживалась.

«Что ты видела, Маара?» — «Я видела нарисованных на стенах людей, не похожих на нас, другого цвета кожи, с телами другой формы, с подведенными глазами, с кольцами на пальцах и в ушах…» Может быть, это те самые люди, которых Данн считал такими умными и умелыми?

Спать Мааре не хотелось, мысли жгли ее, и было стыдно. Затем ей захотелось помочиться. Боясь разбудить Данна, она потихоньку отползла подальше, присела, пожурчала… больно больше не было, воды в теле хватало. Вернувшись, она обнаружила, что Данн проснулся.

— Что-нибудь слышала?

— Нет.

Он снова закрыл глаза и мгновенно уснул. Чуть позже, не просыпаясь, подкатился к Мааре, обнял ее, пробормотал ее имя с детскими интонациями. Сердце ее билось учащенно: она снова держала в руках маленького брата, одновременно ощущая опасность, ибо его горячая напрягшаяся трубка уперлась в ее бедро. Потом Данн вдруг разжал объятия, сунул в рот палец, зачмокал. Затих. Об этом — что он сосал палец — ему говорить нельзя. Убьет, подумала Маара. Удивилась, как легко и просто пришла ей в голову такая мысль.

Данн, перед тем как заснуть, смотрел на сестру и думал: «Почему я вернулся? Она всего лишь бедная, слабая, больная курица». Но с того момента, как он услышал, что в деревне еще живет кто-то, он знал, что должен вернуться, он не находил покоя, сон потерял. Он должен был ее найти. Насчет обезьян Маара ошибалась. Видел он обезьян. В клетках. И людей в клетках видел. Да, вправду сестра казалась ему похожей на обезьянку с большими печальными глазами и оголенной головой. Но она быстро набирала вес, всего за два дня перестала выглядеть обтянутым кожей скелетом. У ямы, где он срезал с головы Маары свалявшиеся космы, рядом с ним было какое-то странное животное, но затем к сестренке вернулись прежние привычки, знакомые ему жесты, манеры. Он понемногу узнавал прежнюю Маару, сравнивал это хрупкое создание с воспоминаниями о сильных, добрых руках, внушавших спокойствие, охранявших его, маленького и беззащитного.

Рассвело, и Маара увидела, что все вокруг, и ее тоже, покрывают хлопья сажи. Ветер изменил направление.

— Данн!

Он мгновенно вскочил, стряхивая с себя сажу. Огонь дошел до границы прежнего пожара. Дым сгустился, но в том направлении, куда они шли, намечался просвет. Данн схватил бидоны и палку с мешками, понесся к ближайшей яме. Он позвал Маару, и она подошла к краю холма, где камни под ногами уже нагрелись. Она увидела, что Данн тычет пальцем вниз, в гарь, черноту которой пронизывали теперь серовато-желтые ручейки. Земляные насекомые потоком устремились к руслу, не собираясь в нем задерживаться. Они двигались к следующему водоразделу в поисках новых мест, где можно поселиться.

— Живо!

Выкрикнув это, Данн спрыгнул ниже, стараясь держаться подальше от марширующих колонн. Маара поспешила за братом, дрожа от страха и опасаясь, как бы не ступить в эту смертоносную массу; догнала Данна, плюхнулась в воду. Они смыли с себя черный налет, наполнили бидоны, но больше всего пили, пили через силу, напивались впрок, постоянно следя за передвижением подземных полчищ. Видя, что насекомые приближаются к их яме, Маара хотела выскочить из воды, но Данн удержал ее. Дождавшись, когда первые из них свалятся в воду, он принялся молниеносно отрывать им головы и запихивать извивающиеся тела себе в рот. Он проглотил несколько штук, увидел выражение лица Маары, задержался. Она едва сознание не потеряла от ужаса. По краю ямы в воду сваливалось и тонуло множество юрких шестиножек. Данн протянул руку к лежавшему на берегу мешку, вынул из него другой, маленький, набил его тонущими насекомыми и кивнул Мааре в сторону берега. Она со страхом смотрела, как брат ловко выпрыгнул из воды, не наступая на потоки насекомых, которые в короткое время могли оставить от обоих двуногих начисто объеденные скелеты. Однако перед шестиногими погорельцами стояла иная задача: как можно скорее найти место, где можно на необожженной земле основать новые города. Но повсюду, сколько охватывал взгляд, простиралась лишь черная обожженная земля. Неизвестно, сколько им еще нужно было пройти, транспортируя пищу с подземных ферм, тоже сухую и сморщенную от засухи, таща на себе детишек и громадных матерей, с ладонь величиной, которые и в пути продолжали извергать яйца, тут же подхватываемые челюстями носильщиков. Переселялся целый народ — так же как переселялись жители скальной деревни, занимая оставленные выбывшими дома. Маара смотрела, как Данн переступает через ручьи насекомых, и следовала за ним. Им удалось пересечь живую реку без неприятностей, и они вновь зашагали вдоль русла, превратившегося в череду пустеющих ям с водой. Отойдя подальше, Данн вытряхнул содержимое мешка на раскаленную скалу. Насекомые с шипением сморщивались, уменьшались в объеме. Данн, пристально глядя на Маару, вручил ей сморщенную оболочку, и она послушно положила эту гадость в рот. Вкус оказался своеобразный: резкий, кислый; она попыталась представить себе, что это какие-то редкие ягоды. Данн подсовывал сестре еще и еще, пока она не наелась. Затем он снова понесся к потоку переселенцев, снова набил мешок и снова вывалил его содержимое на горячие камни. Покусанные руки его покраснели, распухли, но он не обращал на это внимания. Он ел насекомых сам, снова заставлял есть Маару, оценивая ее взглядом, замечая, что она на глазах поправляется.

— Ешь, Маара, ешь. Тебе нужно растолстеть.

Солнце всползало выше. Снова шагать по самой жаре. Они шли вдоль русла. Нигде никакого укрытия, ни скал, ни деревьев. Лишь изредка обгоревшие стволы, вытягивавшие к небу остатки ветвей. Огонь остался сзади. Впереди воздух — пыльный, но без дыма. Маара опять хотела рухнуть, и лучше всего в воду, в одну из быстро высыхающих ям.

Она глядела под ноги, чтобы солнце не слепило глаза, крепко держалась за палку, на которой висели бидоны.

— Глянь вперед, Маара! — услышала она вдруг.

Она подняла взгляд и увидела, что холмы резко переходят в горы. Сверху сочится жалкий водопадик — то, во что превратился бурный поток. К воде, конечно, не подобраться.

— Скоро остановимся, — пообещал Данн. Маара обратила внимание, что брат обращался к ней так, как она сама говорила с ним когда-то, уговаривая, заманивая. — Там, вверху, гораздо лучше, вот увидишь. К вечеру мы остановимся на середине подъема, а завтра влезем на самый верх.

Вечером они снова спустились к воде. Здесь вместо ям с водой текла настоящая река, когда-то большая, полноводная, и все еще текущая от водопада сплошным потоком, прежде чем потеряться в песках и скалах. Везде россыпи, кучи, груды костей. Большие, поменьше; ребра, черепа, а также рога и бивни. Данн и Маара обходили их, переступали и наступали на мелкие, рассыпающиеся, похожие на слипшийся меловой порошок. Маара боялась, что в воде могли спрятаться драконы и жалохвосты. Очевидно, Данн тоже этого опасался, ибо усердно тыкал в воду палкой. Но нет, ничто им не угрожало. Вода появилась лишь в результате ливней, до этого здесь так долго свирепствовала сушь, что вся живность передохла, не осталось ни жаб, ни лягушек. Снова они пили, купались, плескались, набрали воды. Затем начали подъем вблизи водопада, прислушиваясь к его неторопливому бормотанию. А ведь еще совсем недавно водопад этот был шириною в полмили, вода низвергалась там, где они поднимались, ее следы сохранились на скалах, настолько сглаженных переносимыми ею взвесями, что ноги скользили. Еще не стемнело, когда они остановились, чтобы осмотреться, вгляделись туда, откуда пришли. Вдали бушевал огонь. Деревню они не увидели, хотя до нее не так уж и далеко, ведь шли медленно из-за слабости Маары, шли по черной земле, меж тлеющими бревнами, дымящимися кучами костей. Маара попыталась разглядеть холмы старых городов, но они терялись в далекой дымке.

Она добавила в муку воды и снова выложила лепешки на горячие камни. Муки осталось совсем немного, а корней — всего восемь.

— Наверху пищи больше, — успокоил сестру Данн. Он вытащил кошелек, вывалил на камень и пересчитал свои сероватые монеты. — Много мы на это не купим. — Он пошевелил кучку монет пальцем. — Я вот о золоте думаю. Как бы нам его обменять? Давай поглядим.

Она вытащила мешочек, высыпала содержимое.

— Я, знаешь, никогда о них и не слышал, кроме как в разговорах… Ну, там — «дороже золота», «не все то золото, что блестит», «золотые россыпи» и все такое. Его используют, я знаю, но только богатые люди, потому-то я сначала и не сориентировался… — Он задумчиво тыкал пальцем в золотые монеты. — Нас убьют, если узнают, что у нас при себе такое.

— Если их не обменять, то как еду купим?

— Я не сказал, что нельзя обменять. — Данн напряженно что-то обдумывал.

Маара прикоснулась к одной из сверкающих монет — та уже нагрелась от горячего камня.

— На одну такую монетку можно купить дом, — процедил он сквозь зубы.

— О, Данн, давай купим дом там, где все время есть вода.

— Ты ничего не понимаешь, Маара, — поморщился он. Да, она не понимала, многого не понимала, и брат постоянно напоминал ей об этом.

— Так расскажи мне, объясни.

На плоском камне грелись, как будто враждебно переглядываясь, золотые и серые, безобразные, тощие монеты. Вокруг никого, но Данн понизил голос.

Он поднял палку и принялся чертить в пыли между камнями. Изобразил какую-то фигуру неправильных очертаний: вытянутую, с одного конца толще, чем с другого, как будто нарисовал непомерно разжиревшую метательную дубинку.

— Это весь мир. Земля, а вокруг море.

«Весь мир» Маару не удивил. Сразу вспомнились давние занятия с родителями.

— Нет, Данн, мир больше. Мир — это много кусков земли, а между ними много воды.

Он пригнулся к сестре, как будто испугавшись чего-то.

— Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал? Нам вообще ничего знать не положено.

— Нас учили. Ты не помнишь, ты был еще маленьким. Нас родители учили.

— А их кто научил? Нам ничего не говорят, хотят, чтобы мы дальше собственного носа не видели. Как скальники, которые воображают, что за их холмами земля заканчивается. — Он криво усмехнулся.

— Я помню этот рисунок, Данн. Это называется Ифрик. Тот большой кусок земли, на котором мы живем. Где мы тут, в каком месте?

Он ткнул пальцем в центр фигуры, пониже большой выпуклости.

— Рустам от нас далеко?

Он указал место, затем чуть раздвинул указательный и средний пальцы, продемонстрировав расстояние от Рустама до них.

Маара почувствовала себя мелкой и незначительной, как букашка. Ведь путешествие из Рустама ей казалось долгим, длинным, как между мирами, между жизнями. А тут, на этом рисунке, — расстояние между двумя чуть расставленными пальцами. Всего ничего. А она сама и того меньше.

Но Маара не пала духом.

— Я помню, родители говорили, что Ифрик очень большой. А куда мы завтра направимся?

Данн снова показал на карте такое же расстояние, но в противоположную сторону от места, в котором, как он сказал, они находились.

— Завтра, и послезавтра, и послепослезавтра…

— Это и есть север?

— Да, это север. Но настоящий север… — Данн показал на самый край нарисованной фигуры.

— Если мы так долго пробирались сюда, то сколько же времени у нас уйдет, чтобы добраться до севера?

— Почему долго? Всего-то два дня.

— Но… — Маара думала о ночном бегстве из Рустама, и поняла, что брат говорит не об этом. Да и не мог он его помнить.

— Отсюда на север легче будет.

— А на юг — тяжелее, так?

— Да, чем южнее, тем хуже, кроме самого юга, здесь. — Он ткнул палкой в самый край Ифрика. — Здесь, внизу, горы, вода, зелень…

— Почему тогда мы не идем на юг?

— Потому что сдохнем, прежде чем дойдем. Кроме того, когда началась засуха и пустыни поползли во все стороны, куча народу двинулась на юг, к южным горам, словно букашки, массами. Но тамошним жителям они оказались ни к чему, те не хотели делиться. Ну, пришлых всех и поубивали.

— Всех-всех?

— Так рассказывают.

— Когда это было?

— Давно. До нашего рождения. Дожди закончились, начались войны.

— Дэйма сбежала от войны. До нашего рождения.

Они помолчали, глядя на опускающееся в пыльную мглу солнце, следя за удлиняющимися тенями скал, вслушиваясь в журчание воды.

— Нам не выжить, Данн.

— Я ведь выжил? Я научился выживать. И ты научишься. Только надо все время оставаться начеку. — Он снова посмотрел на золото. — Дай-ка мне две тряпки из твоих запасов, подлиннее.

Маара достала со дна мешка две полосы ткани. Жалко было с ними расставаться. Сможет ли она получить их обратно? Брат следил за ней, и Маара подумала: «Жалеет… Добрый».

Он разделил монеты на две кучки по двадцать пять штук, завязал их в ткань, по одной, разделив узлами. Чтобы не звякали, поняла она и принялась помогать. Вскоре на камне лежали две длинные полосы ткани со спрятанными в них золотыми монетами.

— Примерь-ка одну на себя. Повыше, выше пояса.

Маара задрала рубаху и обвязала вокруг себя одну из полосок. Но поскольку груди у нее совсем не было, даже соски едва торчали, то полоска выделялась под тканью, сразу бросалась в глаза. Она заплакала.

Данн улыбнулся, слегка ущипнул сестру за шею, покачал за плечо.

— Ладно, ладно. Скоро ты у нас расцветешь, не расстраивайся. Снимай, не получилось.

Она стащила тряпичный пояс и отдала ему.

— Надо на тебя что-нибудь потолще напялить, посвободнее, чтобы не выделялось.

— Ох, хотела бы я надеть что-то другое! — Она с ненавистью смяла обеими руками свою тунику. — Терпеть не могу эту дрянь. Вот бы такую, как на тебе…

Данн ничего не сказал, но помрачнел.

— Я знаю, это одежда рабов. Наши рабы носили такую, — вспомнила Маара.

— Не помню. — Но зато он помнил что-то другое, неприятное.

— Что угодно, только не это, — настаивала она, и Данн наконец улыбнулся.

Смеркалось, и ткань ее туники казалась уже не коричневой, а черной, поблескивающей, как будто светящейся.

— Интересная штуковина, эта тряпка, — сказал он, с отвращением проводя по платью Маары пальцем. — Цветом играет. Иногда белой кажется, на свету.

— Где можно раздобыть такую, как у тебя?

— Купить. Мелких денег у нас не хватит, значит, придется разменять золотой.

Данн опустил одну из полосок ткани с монетами в свой мешок, другую — в мешок Маары.

— А теперь ложись спать, я покараулю.

Маара улеглась между камнями, подложив руку под голову, и сразу заснула. Проснувшись, она не обнаружила Данна возле себя, но не успела испугаться, как ощутила его ладонь на губах и услышала шепот:

— Замри! Там люди…

Пониже и ближе к водопаду слышались шаги. Неуклюжие шаги: все время сыпались и отскакивали от скал срывающиеся из-под ног камни и щебень. Уже рассветало. Маара и Данн высунулись из-за камня и увидели спускающихся вниз мужчину и женщину. Те остановились, посовещались, потом легли и заснули.

— Устали, — шепнула Маара.

Данн осторожно двинулся к спящим. Когда он останавливался, в утреннем полумраке его можно было принять за один из валунов. Он нагнулся над распростертыми на земле телами — и почти мгновенно снова оказался рядом с Маарой, сжимая в руке украденный мешок. Они вытряхнули содержимое мешка на камень. Немного. Высушенные фрукты да плоские хлебцы. Данн сразу же разделил фрукты и принялся уплетать свою половину. Маара подумала, что эти двое из какого-нибудь места еще дальше скальной деревни, а там вообще негде взять пищу.

— А как же они? — прошептала Маара.

Брат уставился на нее, пытаясь понять, что она ощущала и чего ожидала от него.

— Ешь, — прошипел он с полным ртом. — Ешь, если хочешь выжить.

Маара принялась жевать. Хлеб спрятали в ее мешок.

Данн осторожно, чтобы не греметь, приспособил бидоны на палку, убрал ворованный мешок в свой. Они взвалили палку с поклажей на плечи и продолжили подъем. Когда добрались до верха, солнце тоже стояло в зените. Они обернулись, осмотрелись, кинули взгляд на юг, на вздымающиеся с черной земли сизые дымки последышей большого пожара. Огонь едва виднелся далеко на юге, на линии горизонта.

Между ними и огнем лишь серые камни да черная выжженная земля, ни пятнышка зелени. Они пошли вдоль реки, питающей водопад. Маара шагала легко, поспевая за Данном. Она замечала, что становится сильнее, набирает вес, хотя, коснувшись своего бедра или предплечья, сразу натыкалась на кость.

Перед ними раскинулась громадная котловина, окруженная со всех сторон горами. Река вытекала из маленького озерца. Та же, знакомая картина: была здесь вода, заполняла она всю котловину, переливалась потопом через край — но сейчас покрывает высохшее дно сетка растрескавшейся засохшей грязи, местами рассыпавшейся в пыль. И кости, конечно, везде кости.

В воде озерца — скорее, большой лужи — Маара заметила шевеление.

— Там, наверное, драконы!

— Нет, драконы передохли. Но жалохвосты остались.

— Тогда в воду нельзя.

— Не стоит. Я проходил здесь… Сунул ногу — еле отдернуть успел. Тут же подскочил, скотина.

Воздух в котловине оказался намного чище. Пыль все равно висела в воздухе, но не было гари и дыма. Скоро вышли к деревне. Дома не из камня, а из больших блоков-кирпичей, крыши соломенные и травяные. Здесь тоже бушевал пожар, но давно, гарь смыло и снесло ветром. Соломенная кровля домов выгорела, они стояли без крыш. Жители покинули деревню. Данн и Маара обошли все дома один за другим, заглянули в каждое помещение, и везде Данн подпрыгивал до верха стен, проверял, не осталось ли там чего. Он говорил, что люди прячут там, под крышей, ценные вещи и могли их впопыхах забыть. Резервуаров для воды в этих домах не было, но в каждом доме имелись большие, неподъемные кувшины. Пищи они не нашли нигде, кроме самого последнего дома, который осаждали скорпионы. Данн прогнал скорпионов, а в доме нашел кувшин, доверху набитый сухими листьями, съедобными и питательными, как он утверждал. Листья они взяли с собой. Упаковывая листья, они услышали голоса и затаились. Мимо прошли обворованные ими мужчина и женщина. Таких людей Маара увидела впервые: копны черных волос и почти черная кожа. Худобой эти двое от нее не отличались, можно было подумать, что их ветер колышет.

Данн подтянулся, чтобы посмотреть под застрехой. В этом доме выгорела не вся кровля. Он издал радостный возглас, протянул руку и скинул вниз что-то завернутое в слегка обгоревшую ткань. В ней оказалась рубаха из того же материала и примерно того же покроя, что и туника Данна. Маара тут же стянула свою коричневую змеиную кожу и облачилась в находку, не в состоянии сдержать слез радости. Она хотела швырнуть ненавистную тряпку в угол, но Данн перехватил ее.

— Продадим, — сказал он, засовывая ее в мешок Маары. Теперь у них было семь таких одежек.

Сменив одежду, Маара ощутила, что всему старому пришел конец, что начинается новая жизнь, хотя одежду эту кто-то уже носил, она побурела от времени, пыли и чужого пота. Но она могла выстирать свое приобретение и сжиться с ним. Данн снова извлек из мешка полоску с монетами, Маара обвязала ее вокруг туловища, и под толстой тканью свободной рубахи полоски не было заметно. Прибрали и ткань, из которой извлекли это новое платье Маары.

Они вернулись к берегу озерца и остановились, глядя на воду. Маара думала, как бы платье выстирать да на себе и высушить. Погруженная в эти практические соображения, она вдруг с удивлением заметила новое выражение на лице брата. Страх? Гнев? Боль? Он глядел на воду, на засохшую грязь вокруг, перевел взгляд на горы. Маара ничего не понимала.

— Почему? — прошептал он. — Почему? Не понимаю. Здесь была вода. До самых гор. Почему все сохнет, почему нет дождя, почему? Должна же быть причина.

Данн подошел к сестре, схватил за плечи, заглянул в глаза, как будто ожидая от нее ответа.

— Вот и в тех городах, — сказала она. — Там жили люди, тысячи лет, Дэйма говорила, а теперь там пусто.

Маара произнесла слово «тысячи», потому что слышала его от Дэймы, но не знала ничего, кроме десяти пальцев на руках да десяти на ногах. Учили ее и еще чему-то, дома и в школе, но сотни и тысячи и другие слова — колдовское страшноватое число миллион — означали для нее примерно одно и то же, безразмерную неизвестность.

Данн опустил руки.

— Кости и кости, все время идем по костям. — Она понимала, что в умные, проницательные глаза Данна просятся слезы, но губы его не дрогнули. — Когда я проходил здесь, направлялся за тобой, я видел человеческие черепа. Много, горы… Не сосчитать! — Его глаза приблизились к ее лицу, щекой она чувствовала его тепло. — Почему, Маара? Почему мы ничего не понимаем? Никто ничего не понимает.

Он отвернулся, поднял свой конец палки, подождал, пока сестра поднимет свой.

— Там у них лодка была неделю назад. — Голос его уже приобрел обычное звучание.

Они шли осторожно, подальше от воды, опасаясь случайно пережившего все невзгоды озерного дракона или большого ящера. Жалохвосты сопровождали их клацаньем клешней. Маара размышляла. День, неделя, год… Каждое слово что-то означает, хоть вроде и роняешь их бездумно. День — свет, солнце сияет или просвечивает сквозь облака, а потом темнеет, наступает ночь. Но вот неделя… год… уже сложнее. Она мучительно пыталась вспомнить, чему ее учили. Да, учили, но никак ей не вспомнить, что означает год, почему идет дождь и почему наступает сушь, почему светят звезды… Конечно, отец показывал ей звезды, рассказывал о них: «Глянь, вон та звезда…» Теперь она даже имен их не помнит.

Они подошли к остаткам деревянного причала. Дерево сгнило, нового для починки не хватало, и его заменили камнем. А вот и лодка. Рыбацкая лодка, сказал Данн. Маара никогда таких не видела. По высохшей грязи приближалась толпа, человек двадцать. Двое с длинными веслами впереди и сзади. Маара и Данн влезли в посудину вместе со всеми. По краям лодки шел поручень, чтобы держаться, не выпасть в воду. Народ стоял вплотную, испуская тяжкий кислый дух. Перегруженная лодка низко осела в мутную воду. В последний момент приковыляли двое обворованных накануне. Похоже, они так и не нашли себе пищу, едва на ногах держались. Данн глянул на них мельком, так же как и на остальных. Из воды торчали стебельки глаз и клешни жалохвостов. Люди внимательно следили за ними, опасаясь получить смертельный удар из-под воды. Лодка вышла на середину водоема, горы как будто выросли, стали выше. Те, с которых спустились Маара и Данн, остались позади.

Маара не представляла, что люди такие разные. Была в лодке коренастая плотная женщина, похожая на женщин скального народа, но ярко-рыжая. С нею мужчина, больной и тощий, с клочьями седых волос, хотя и не старый. Трое похожих на махонди, стройных, высоких, но с шапками бледных курчавых волос. Махонди всего двое, Маара и Данн, но никто на них не обращал внимания, может быть, из-за их одежды, когда-то белой, которую носили рабы и слуги. Что бы подумали родители, если бы увидели сейчас своих детей? Признали бы они друг друга? Маара попыталась вспомнить лица отца и матери, но не сумела. Голоса — да. Смех. Запах. От отца пахло чем-то теплым, добротой, а от матери исходил терпкий дразнящий аромат. Здесь, в лодке, воняло подмышками и грязными ногами. Лодка едва продвигалась по грязной воде. Лодочники крикнули Данну, чтобы он использовал свою палку как шест. Мааре передали весло — приняли ее за парня. Плоская, тощая, с обстриженной наголо головой, она действительно смахивала на пацана. Женщинам весел не давали. Полуденное солнце пекло немилосердно, берега дрожали в дымке. Весла и шесты вздымали муть, поднимали с близкого дна кости, а что самое гадкое — трупы. Гниющие останки всплывали, испуская пузыри вонючего газа, удушая зловонием, и медленно опускались обратно. Но лодка продвигалась. Скоро она вышла из озера и двинулась вверх по питающему его потоку, узкому и мелкому, бывшему когда-то рекой. Здесь лодка продвигалась только при помощи шестов. Горы оказались дальше, чем это выглядело с причала, и прибыли они к шаткой деревянной пристани уже ближе к вечеру. Народ повалил на берег, лодочники при выходе собирали плату за доставку: лепешка, плод, мешочек муки… Маара и Данн предложили по желтому корню. Лодочник удивился, принялся вертеть корнеплоды в руках, очевидно увидев их впервые в жизни. Чтобы не тратить времени на объяснения, они спрыгнули на причал. Маара оказалась рядом с ограбленной ими женщиной. Та едва держалась на ногах. Маара вытащила еще один желтый корень и протянула ей. Она подумала, что понадобится нож, и в этот момент рядом оказался Данн, молниеносным движением разделивший корень пополам. Маара заметила, что глаза людей шарили по их мешкам, по ним, не оставили незамеченными и нож Данна, и ловкость, с которой он владел этим оружием. Он этой ловкости не стеснялся, наоборот, хотел, чтобы все ее заметили. Женщина тут же засунула в рот свою половинку, принялась сосать, обливаясь слезами. Ее попутчик вгрызся зубами в свою долю. Данн потянул Маару за собой, и они понеслись в горы, отрываясь подальше от толпы. Остановились они уже в скалах. Маара подумала, что Данн боялся погони, опасался за поклажу и за жизнь. Их могли и убить за мешки и за бидоны с водой. Она ожидала, что Данн отругает ее, но он даже ничего не сказал. А Маара задумалась. Эти двое обворованных… убил бы их Данн, если бы они проснулись тогда? За кусок хлеба и несколько плодов?

— Тебе тоже нужен нож. И чтобы все видели, что он у тебя есть, — прервал Данн ход ее мыслей.

Они вскарабкались выше, туда, откуда видны были озеро, река и котловина. Горы, которые они пересекли вчера, казались издали свежими и высокими.

— Выходит, ливни пролились где-то в этих горах, — сказала Маара. — Главный поток ушел куда-то в сторону. Иначе озеро было бы больше. И не протухло бы.

— Здесь давно дождя не было, — мрачно ответил Данн. Маара снова задумалась. От того, где пролился дождь и куда пошел поток, зависело, жить ей или умереть. Как будто услышав мысли сестры, Данн продолжил: — Все от случая зависит. Повезет — жив, не повезет — покойник. Тебе нож нужен! — напомнил он.

Они разыскали местечко с хорошим обзором и залегли там. Несколько раз слышали голоса и шаги проходивших мимо людей с лодки.

— Они думают, что могут двинуться по реке дальше.

— А что, не могут?

— Нет.

Она хотела спросить, что станется с этими людьми. И что ждет их самих. Но Данн уже заснул. Маара дождалась, пока он проснется, и улеглась спать. С рассветом они позавтракали ворованным хлебом с водой и съели по одному желтому корню. Провизии почти не осталось. Сухие листья оказались настолько горькими, что Маара не смогла их в рот взять. Данн сказал, что их нужно сварить, но не было спичек.

— Ничего, завтра едой разживемся, — пообещал он и улыбнулся, похлопав сестру по плечу. Тут же отдернул руку: из-за валунов послышались голоса, и снова на лицо его вернулось настороженное выражение, а в руке сверкнул нож.

Но все стихло, и Данн вернул нож в специальный узкий карман за пазухой. Он присел возле мешков, вытащил сверток коричневых рубах и две расстелил на камнях. Одну из них лишь вчера сняла с себя Маара. Оба воззрились на эту рубаху с немалым удивлением. Она сверкала как новенькая, разгладилась, лишилась всяких пятен, морщин и потертостей, которыми изобиловала, будучи натянутой на отощавшее тело Маары, таскавшей ее каждый день, почти не снимая, на протяжении многих месяцев. Они смотрели на сияющую рубаху почти с ужасом, оба грязные, пропотевшие, запыленные.

— Как они это делали? — пробормотал Данн. — Эти рубахи, ведра — вещи, не мнущиеся и не бьющиеся… Как?

Он принялся вертеть рубаху, мять ее, тянуть, рвать — бесполезно, ткань не поддавалась. Данн вздохнул, и Маара поняла его ощущения, ибо чувствовала то же самое.

Затем он вытащил из мешка полоску ткани с монетами; все время оглядываясь по сторонам, отделил одну, остальные спрятал. Блестящий тонкий диск остался на сером камне. Оба одновременно вздохнули. Когда сделана эта монета? Тоже ведь очень давно. И сейчас лежит на старом валуне, самая примечательная и привлекательная вещь на много миль в округе.

— Если разменять хоть эту одну монету… — Данн засунул ее туда, где держал нож. — Скажем, что ты мой брат.

— Ага… И как меня зовут? — Вот снова возникший в памяти владетельный Горда велит ей забыть прежнее имя. И она забыла! Она больше не помнила, как ее звали в раннем детстве. И решительно шагнула еще дальше от своего старого имени. — Пусть будет Маро. Данн и Маро.

Они начали спуск, объединенные палкой с бидонами. Среди мертвых деревьев здесь попадались полумертвые и даже полуживые. Возможно, корни их уходили очень глубоко, доставали воду из глубин немыслимых. Сладковатый тошнотворный запах, усилившийся, когда они вышли на равнину. Очень сильный.

— Кладбище, — поморщился Данн. — Очень много народу зарыто.

— Умерли от засухи?

— Война.

— Из-за чего?

— Из-за воды, конечно. Кому владеть истоками реки, которая течет в котловину, в то озеро…

— Кто победил?

— Ха! Какая разница… Все проиграли. И все равно все сохнет.

Запах постепенно ослаб, затем они и вовсе вышли из сферы его действия.

Данн шагал легко и свободно, однако очень осторожно, то и дело вертел головой, поворачивался на любой подозрительный шум, причем иной раз так резко, что Маара дивилась, как его шея выдерживает. Ступни Данна, казалось, сами видели, где пыль, где камень, уверенно и бесшумно перемещали тело хозяина по бездорожью. Маара попыталась приспособиться к его манере ходьбы, перенять ее. Она знала, что впереди люди, а, когда улавливала взгляд Данна, жесткое и холодное выражение его глаз пугало ее. Они подошли к городу, дома которого размерами превосходили все виденные ею ранее, хотя, насколько Маара помнила, дом ее родителей тоже был велик и просторен: окна внизу, окна над ними… Они шагали по улице между безобразными кирпичными строениями, возле которых цвели когда-то сады. Но от растительности остались лишь голые высохшие палки да прутья, окутанные паутиной; в садах хозяйничали скорпионы и пауки. Иные пауки достигали размеров младенца — такой величины был Данн, когда его впервые доверили заботам сестры. Блестящие многоглазия пауков провожали идущих. И ни одной пары глаз людских!

— Люди все погибли на войне? — Маара спросила шепотом, чтобы не обеспокоить пауков, но паутина ближайшего завибрировала, и хозяин ее вылез и вылупил на них все свои восемь глаз.

Данн утвердительно кивнул, казалось, пауку. Никого в городе. Тут она увидела сидящую на пороге дома старуху — кожа, кости да глаза, глядящие на них, а между нею и ними толпы скорпионов. Старуха отбивается от напирающих скорпионов палкой, но ядовитые твари снова и снова бросаются в атаку. Надолго ли еще хватит у нее сил сдерживать натиск нападающих? Скоро рука ее уронит палку и она сдастся беспощадному врагу.

— Пойдем скорей отсюда, — просит Маара. — Не нравится мне здесь.

— Погоди. Тут у них рынок. Был, во всяком случае.

Они вышли на пыльную площадь, в центре которой сохранились покосившиеся прилавки, возле которых скучал какой-то тип неопределенной наружности. У стен окружающих домов копошились скорпионы, два засохших дерева от корней до макушек окутывала паутина, а на солнцепеке развалился большой дракон — так встарь лениво валялись изнемогавшие от жары собаки.

Данн остановился перед одиноким мужчиной, руку держа возле рукояти ножа. Прилавок украшали плоды, свежие и сухие, пакеты сухих листьев, несколько лепешек, мешок муки и пара полосок вяленого мяса, неизвестно какого. Мясо настолько засохло, что запахом не баловало.

Данн вынул коричневую тунику, с которой они возились утром, и Маара увидела, что глаза продавца сощурились, превратившись в узкие щелочки.

— Давно таких не видал, — протянул он. — Вы из скальной деревни, стало быть. Не думал, что там еще кто-то жив.

— Нет там никого больше. Стало быть, больше таких и не увидишь.

— Вы не скальные люди. — Это следовало понимать как «Вы махонди».

Это замечание Данн пропустил мимо ушей. Не выпуская из руки тунику, он спросил:

— Что дашь за это?

Человек, не сводя глаз с лица Данна, выложил перед ним на прилавок шесть плодов, один за другим, добавил пакет сухих листьев, но Данн замотал головой, и пакет вернулся на свое место. Лепешки — Данн согласно кивнул. И застыл в ожидании. Мало. Двое замерли, как будто готовые броситься друг на друга. Дракон не шевелился, как будто спал.

— Воду, — сказал Данн.

Продавец поднял на доски кувшин с желтоватой водой. Данн снял с палки оба бидона и принялся переливать в них воду.

— Ведра твои возьму, — оживился мужчина за прилавком. Данн не ответил, и мужчина добавил: — Сухофруктов дам.

Мешок с сушеными фруктами и ягодами стоял под прилавком. Данн покачал головой, повесил бидоны обратно на палку, лежавшую на плечах у него и Маары.

— Спички есть?

Мужчина усмехнулся, потом рассмеялся.

— И спичек дам. За ведра.

— Забудь. Свечи есть?

На прилавке появились недогоревшие свечи. Данн кивнул, и свечи присоединились к хлебу и фруктам.

Опять они уставились друг на друга. Маара подумала, что, если дойдет до драки, то продавец Данну не противник: тощий, похожий на больного ящера, волосы на голове какие-то безжизненные, как у голодающего.

— Хлеба еще, — потребовал Данн.

Продавец подвинул к нему еще шесть лепешек, одну за одной.

К удивлению Маары, Данн выпустил наконец рубашку, и новый владелец принялся вертеть ее в руках, рассматривать свое приобретение.

«Надо же, — подумала Маара, — то, что я носила годы, стоит чего-то. Свечки, хлеб, вода…»

— Еще есть? — поинтересовался продавец, пряча тунику в мешок.

Данн помотал головой, огляделся, и Маара почувствовала через объединявшую их палку с поклажей, что он задрожал.

— Золото меняешь?

Мужчина засмеялся как-то издевательски.

— Ишь ты! Что на золото купить хочешь? Тут любой из этих домов можно за пару спичек приобрести.

— Меняешь?

— Покажи.

Сверкающий посланец из иного мира снова увидел свет. Данн крепко сжал его в пальцах, поднял до уровня глаз. Продавец вздохнул. За ним вздохнул Данн, потом и Маара.

Глаза продавца сердито сверкнули:

— Можешь попытаться у своих друзей в том доме. Дождись темноты. И будь осторожен.

Данн быстро запихал все приобретенное в мешок Маары, и они резво зашагали прочь, подальше от жирного дракона.

Данн принялся заглядывать в двери домов, но везде его приветствовали шипение, шорох чешуи и клацанье клешней скорпионов-переростков. Наконец натолкнулись на помещение, показавшееся пустым. Вошли, Данн внимательно осмотрелся: пол, стропила, углы, закоулки… Какой-то звук донесся сверху. Кто там? Маара испугалась, но Данн просто припер дверь, ведущую в глубь дома.

— Теперь никто не пролезет.

Они уселись в центре комнаты лицом к выходу, отпили воды из бидона, съели каждый по две лепешки. Скоро вечер. Маара хотела спать, но Данн подозрительно оглядывался, не мог успокоиться. В наружной двери несколько раз возникали чьи-то головы и вновь исчезали. Маара все-таки заснула, а, когда проснулась, Данн стоял в двери, рассматривал скорпионов. Темнело.

Данн приспособил один из свечных огарков к щели в стене. «Ведь у нас нет спичек», — подумала Маара, но Данн вытащил из внутреннего кармана, в котором держал нож, длинную спичку и спрятал ее обратно.

— Последняя. Надо оставить.

Она не знала, что у брата есть спичка. «Он мне не доверяет, прячет, скрывает от меня…» — всплыла у нее мысль. Данн глянул на нее и объяснил:

— Вот спросит кто-то у тебя: «Что у твоего братца в мешке?» Если не знаешь, то и врать не надо, так? — Он засмеялся, но что-то в лице сестры ему не понравилось. — Ой, брось, Маара. Ты не понимаешь… — Опять то же самое… Он испытующе смотрел на нее, пока она не улыбнулась. Данн молча показал на дверь, и они вышли, перешагивая через скорпионов.

В сумерках они добрались до указанного дома, сиявшего светом, как будто вынырнувшего из прошлого, дома с садом. Поднявшись по каменным ступеням, брат с сестрой оказались в комнате, освещенной яркими напольными свечами. Какая-то мебель: стулья, столы… Улыбающееся лицо. Их ждали. Конечно, здесь все друг друга знают, народу-то в городе осталось — наперечет.

В комнате трое, и все махонди. Высокие, стройные, с гладкими темными волосами. Хотя по щетине на голове Маары не поймешь толком, что за волосы на ней вырастут.

— У меня золото, — сказал Данн. Мужчина кивнул, и Данн вынул монету.

— Нужно рассмотреть как следует, — улыбнулся мужчина.

Звук его голоса всколыхнул в Мааре волну воспоминаний. Долго она привыкала к грубым голосам скальных людей. Данн выпустил монету из пальцев, махонди поднес ее к свече, внимательно осмотрел со всех сторон, даже с ребра, попробовал и на зуб. Он выпрямился, кивнул. Данн снова задрожал. Махонди вернул монету Данну.

— Что за нее хочешь?

Данн хотел ее обменять на дешевые деньги, но теперь стало ясно, что речь пойдет не о размене.

— Мы хотим на север. — Махонди улыбнулся. «Ишь ты, какой прыткий», — говорила его улыбка. — Куда мы сможем за это добраться?

— Ты и твой брат? Что ж, далеко можете, далеко…

И снова палка передает дрожь ее брата. Он боится продешевить, боится, что его надуют.

— У тебя есть транспорт? Ты можешь это устроить?

На стене громадная цветная картина. Маара сразу поняла, что это такое. Карта. Как в классной комнате давным-давно, дома. Те же очертания, что Данн изобразил для нее на запыленной земле. Махонди подошел к карте и ткнул в ее центр. Это означало: мы находимся здесь. Затем он указал на черную точку, возле которой большими буквами выделялась надпись: «МАДЖАБ». На расстоянии примерно ширины трех пальцев.

— Когда?

— Завтра утром.

— Тогда и придем.

— Лучше останьтесь здесь. Мы вам комнату выделим.

Кто эти «мы»?

— Как мы доберемся до Маджаба? — неожиданно для себя вдруг спросила Маара.

Оба мужчины покосились на нее, как на дурочку.

— На небоходе, конечно, — буркнул Данн.

Маара поняла, что обоим не до нее.

— Здесь вы будете в безопасности, — заверил махонди. Маара, конечно, с удовольствием согласилась бы, но Данн заупрямился. Он потащил Маару к двери.

— Идем!

Махонди не настаивал.

— Тогда возвращайтесь сразу после восхода солнца. — И добавил несколько тише: — Не стоило бы вам бродить по городу с этим при себе. — Данн как будто не слышал. — Тут уже знают, что у вас золото. Очень это небезопасно.

С неба исчезали последние следы света. Едва видно было, куда ставить ноги. Мужчина глядел им вслед.

— Он думает, что мы не вернемся, — сказала Маара. — Он думает, что нас убьют.

Данн молчал. Не мог он сказать: «Ты ничего не понимаешь», — потому что Маара все поняла правильно. «Смешная штука, — думала она, — знать о ком-то что-то. Я знаю, почему Данн боится этого махонди; а сам он не знает. И вряд ли ему это объяснишь».

Очень ей не хотелось разгуливать по этому городу. На рынке торговец и еще несколько человек сидели за прилавками и ужинали хлебом и фруктами. Не переставая жевать, проводили Маару и Данна враждебными взглядами. Они явно не ожидали увидеть их еще раз.

— Даже свои их прогнали, — презрительно проронила какая-то женщина.

Какие у них физиономии! Такой ненависти Маара еще не испытывала, даже со стороны скальных людей.

— Не поздно еще вернуться, Данн… Эти убьют нас.

Данн промолчал. Он и сам все понимал не хуже.

Брат и сестра вернулись к дому, из которого вышли. Уходя, они закрыли дверь, теперь же она зияла черным проемом. Внутри темно.

— Скоро луна взойдет, — проворчал Данн.

— А до тех пор… — начала Маара и осеклась, не ожидая ответа.

Данн, однако, глянул на нее, вытащил свою драгоценную спичку, чиркнул ею о стену и зажег огарок свечи. Тьма нехотя отступила, чуть разбавилась тусклым светом. Данн подошел к внутренней двери, оттолкнул придерживавший ее камень. Из-за двери донеслось шипение ящера. Маара вцепилась в руку брата, пытаясь его оттащить, но он не поддался.

— Надо глянуть.

Данн толкнул дверь и поманил ее за собой. В соседней комнате у стены валялся издыхающий молодой ящер, слабо шипевший на возмутителей его покоя. Данн впрыгнул на ступени ведущей на верхний этаж лестницы, приглашающе кивнул. Вверху большая комната, совершенно пустая. Данн открыл дверь в соседнюю комнату — и тут же отпрянул. Маара рванулась к нему, повинуясь тому же инстинкту, который гнал ее на помощь маленькому неосторожному братику, сломя голову кидавшемуся навстречу опасностям. В потолке соседней комнаты зияла громадная дыра, в небе уже появились первые звезды. В комнате, по полу и стенам, сновали пауки. Не обычные черно-желтые, а громадные бурые. Чем они питались? Ответ на этот безмолвный вопрос Маара увидела в тот же момент. Паук размером с крупную собаку прыгнул на малого собрата и подмял его под себя. Жертва пищала и вырывалась, но в нее тут же вцепились еще несколько пауков, раздирая беднягу на части.

— Я здесь не останусь, — вырвалось у Маары.

До сих пор она ни словом брату не возразила, во всем подчинялась ему. Данн замер, вперив в нее какой-то странный, как будто непонимающий взгляд. «Что я вижу?» Странно наблюдать, как он исследует человеческие лица, пытаясь понять, что люди чувствуют, чего добиваются. Как будто ему это не удавалось… А почему он не боялся сейчас? Ведь пауки их заметили, вот-вот набросятся. Маара это поняла в тот же момент. Данн боялся лишь людей. Но поняла уже на бегу, прыгая по ступеням лестницы. Данн понесся за ней. Она подхватила свой мешок, выскочила в темноту и остановилась, боясь скорпионов. Скорпионы, однако, все попрятались от ночной прохлады, они не любят холода. Исчезли и люди. Данн поглядел вправо-влево и направился к прилавкам. Запрыгнул на самый большой, втащил за собой Маару. Конечно же, он прав, от земли лучше держаться подальше. А где большой дракон? Свет давали только звезды, дружески подмигивавшие Мааре. Брат с сестрой уселись на прилавок, взгромоздившись на него с ногами, спина к спине, он с ножом наготове. Они съели хлебный плод, суховатый, вязкий и безвкусный, выпили немного воды.

— Кто знает, когда снова доберемся до воды, — прошептал Данн.

«Те люди, в доме, они дали бы нам воды», — подумала Маара.

На небо выкатилась луна, увесистая, как хлебный плод, но не совсем круглая, как будто кто-то обгрыз ей бок. Теперь можно было разглядеть все вокруг. Дракона не видать. Не видно и черно-желтых пауков. Знают ли они, что рядом двое людей? Похолодало. Маара ощущала спиной тепло тела брата и позавидовала его волосам, сохранявшим в тепле голову и затылок. Накинула на голову тряпку, в которую было завернуто ее теперешнее платье. Они не спали, лишь дремали, наблюдая за черными тенями домов, окаймлявших рыночную площадь. И заметили, как еще какая-то прыткая тень шмыгнула в дверь оставленного ими дома, выскользнула из нее и куда-то исчезла. Ее, конечно же, поджидал один из немногих огоньков, не гаснувших всю ночь в некоторых окнах. Как они вообще отваживались спать в этом городе, населяющие его люди? Только небо начало сереть, как Данн потянулся, бдительно оглядываясь по сторонам. Наскоро перекусили желтым корнем, запили глотком-другим воды. С нетерпением ждали солнца, и вот оно показалось, красный край высунулся из-за холма, на котором они побывали вчера. Высыпали из нор скорпионы. Вышел на площадь вчерашний торговец, увидев их, замер, как будто не веря глазам. Очнувшись, он подошел к двери дома, из которого они сбежали, открыл дверь. Оттуда вывалился недовольный дракон. Очевидно, предприимчивый делец впустил дракона к месту ночлега предполагаемых жертв. Дракон направился к прилавкам, разевая пасть и шипя. Торговец вынул из кувшина кусок мяса, кинул дракону. Его кривая усмешка говорила о том, что не предполагал он в это утро кормить своего телохранителя, питомца или, может, милого дружка.

Маара и Данн быстрым шагом направились к дому на подъеме. Маара задержалась, чтобы помочиться. Ясная желтая моча журчала у ног, с шипеньем втягивалась в пересохшую землю. Конец болезням. И ноги уже скоро станут похожими на настоящие. Она потрогала ягодицы — нет, там под кожей еще почти ничего не прибавилось.

Войдя, они остановились, держась каждый за свой конец палки, с мешками в руках. Вышел вчерашний махонди, Маара залюбовалась его гладкой чистой кожей и сияющими волосами, подумала, как они сами выглядят со стороны: грязные, вонючие, на полу наследили, с них сыплется пыль…

Человек вытянул вперед руку, Данн вынул из кармана желтую монету, положил ему в ладонь. Мужчина переводил взгляд с одного на другого.

— Вы из Рустама?

— Не знаю, — не раздумывая, ответил Данн. Человек повернулся к Мааре. Она чуть было не сказала:

«Да». Открыла рот, снова закрыла.

— Умеете управлять небоходом? — Неожиданный вопрос. Ее удивил ответ Данна.

— Да.

И снова к Мааре:

— Надо затаиться, а когда небоход начнет подниматься, быстро запрыгнуть. У них не хватает мощности.

— Я управлял небоходом, маршрутным, в холмах. — Мааре показалось, что Данн улыбнулся. Неужели он доверяет этому махонди?

— Отлично. Тогда, если вы готовы, мы сейчас же… — В этот момент в комнату вошел еще один мужчина, тоже махонди, и Данн замер с открытым ртом, потом затрясся. Близнецы! «Так что же, — лихорадочно уговаривала себя Маара, зная, что сейчас произойдет, — махонди все похожи друг на друга. Просто они оба махонди, только и всего…»

Данн еле слышно застонал, и оба удивленно повернулись к нему с одинаково озабоченными лицами, одинаково участливо слегка склонили головы. Данн завопил, сначала нечленораздельно, потом — обращаясь к Мааре:

— Бежим! — Он понесся вон с палкой и двумя бидонами на плече. Первая ее мысль: «Пропала моя вода!»

Мужчины удивленно-вопросительно уставились на нее: «В чем дело? Почему?» Но она не могла раскрыть рта, горло забил горький комок. Как им это объяснишь?

— Что с ним? — спросил вновь пришедший.

Маара покачнулась, дотянулась до стула, рухнула на него с закрытыми глазами. Открыв глаза, она увидела, что оба терпеливо на нее смотрят.

— Немножко странно ведет себя твой старший брат, — заметил первый.

Старший брат! Ее маленький братишка — старший брат… Как-то странно они смотрят. Заподозрили обман? Чего доброго, сейчас вздернут рубаху да проверят. И увидят тряпку с золотом. Маара встала. Они перевели взгляд на ее грудь, и она выпятила ее, чтобы убедить их, что там все абсолютно плоско.

— Сколько тебе лет? — спросил второй.

— Восемнадцать.

Они переглянулись. Маара не поняла, что это означало. После паузы первый сказал:

— Если хочешь, можешь отправляться один, без брата.

Первая ее мысль: «Как угодно, только подальше отсюда!»

Но как же Данн?

— Нет, без брата я не могу. — Она чуть не ляпнула «без братика».

— Здесь опасно, особенно одному, — сказал человек, в котором она почуяла друга и которого не хотелось покидать.

Маара не ответила. Не могла. Изо всех сил сдерживалась, чтобы не заплакать, чтобы они не поняли, что она не парень.

Ее подмывало попросить у них помыться. Но девушка отгоняла эту опасную мысль, хотя так заманчиво представить себе, что стоишь в бассейне, под струями воды, как в детстве, в родительском доме. Выстирать свою грязную робу, превратить ее из серой в белую. Но нельзя. Ей ведь тогда пришлось бы раздеться…

Мужчины все еще с интересом рассматривали ее.

— Как тебя зовут? — неожиданно спросил один.

Давнее имя внезапно всплыло из глубин забвения, неожиданно для нее самой, но вслед за ним всплыло усталое, озабоченное лицо Горды. «Помни, ты Маара. Тебя зовут Маара».

Она чуть было так и не сказала, но вовремя опомнилась.

— Маро.

— А семейное имя?

Тут память ей изменила. Да она и слышала его нечасто. Конечно, они ведь все носили одно и то же семейное имя.

— Не знаю. — Мысли туманились. Может быть, они знают… И скажут… И можно будет помыться, выстирать платье, отстирать от него чужие запахи.

— Ну, если не хочешь лететь, получай свое золото обратно. — Он протянул ей монету.

— О, нет, пожалуйста, дайте мелкими монетами.

Они переглянулись, слегка приподняв брови. Человек, в котором Маара почувствовала друга, попытался ее вразумить.

— Видишь ли, Маро, мелкой монеты будет столько, что тебе мешка не хватит. Ты его не унесешь. Да у нас и нет такого количества мелочи.

А второй спросил:

— Откуда ты, Маро? — Это означало: «Почему ты даже таких простых вещей не знаешь?»

— Я из скальной деревни. Они снова переглянулись.

Чтобы избежать дальнейших расспросов, Маара решила уйти.

— Ну, я пойду. — Она вытянула руку, и в ней тут же оказалась монета. Потом ее друг подошел к шкафу, выгреб из ящика горсть легких монеток, насыпал немного в маленький мешочек и вручил его Мааре.

— Спасибо. Спасибо. — Она приняла мешочек и еще раз повторила: — Спасибо. — Ей хотелось сказать: я передумала, заберите меня отсюда! Но…

— Спрячь хорошенько, — посоветовал ее друг.

— Ив город не возвращайся, — добавил второй.


5

Маара вышла из дома с незнакомым чувством. Как будто она отрывалась от самой себя, как будто сердце ее разрывалось надвое. Отойдя, она обернулась. Двое стояли в дверях, смотрели ей вслед. Она подняла руку в прощальном приветствии, в тот же момент осознав, что в другой руке держит золотую монету и мешочек с мелочью. Быстро засунула деньги в мешок.

Вернуться в город? Да она предпочла бы умереть на месте. Ее охватывал ужас при одной мысли об этом городе. К северу из города вела пыльная дорога, и Маара направилась по ней, одна, склонив голову, уверенная, что далеко не уйдет, что без Данна долго не протянет. Ее убьют из-за мешка или даже из-за этой грязной хламиды, которая на ней надета.

Время от времени девушка оглядывалась, проверяла, не увязался ли за ней кто-нибудь. По обе стороны тропы тот же безрадостный ландшафт, мертвые деревья торчат уродливыми палками и загогулинами, зеленые, корни которых достают до глубинных подземных вод, попадаются редко. Солнце припекало макушку сквозь накинутую на голову тряпицу. Маара шагала и представляла себе, как глубоко в земле текут ручьи, подземные потоки, во влагу которых окунают корни эти зеленые одиночки. В полдень она заметила впереди жидкую толпу и сразу испугалась — больше, чем боялась пауков или даже драконов. Она поняла Данна. Шла она быстрее, чем те люди, постепенно их догоняя. Догонит она их, и что тогда? Приблизившись, Маара увидела, из кого состояла толпа. Та же разноплеменная смесь всех цветов и мастей. Все пыльные, усталые. Одеты по большей части в штаны и рубахи, которые носили дальше к югу. В самом хвосте плелись двое, у которых Данн украл мешок, — всего лишь два дня прошло. Эти еле переставляли ноги. Они Маару даже не заметили, зато другие обратили на нее внимание. Она замедлила ход потому, что толпа всегда движется медленнее, чем один-двое, и потому, что стало очень жарко. Передние почти не различались за пеленой пыли, поднятой ногами идущих и ветром. Она вгляделась в лица. Некоторые, как ей показалось, были в лодке. Маара ковыляла в хвосте, ее донимали жажда и мысли о том, что, если бы Данн не был таким, каков он есть, они бы проделали тот же путь в небоходе, гораздо быстрее… Кто-то ее догонял… поравнялся… обогнал. Данн. Без улыбки, без единого слова он просто положил сестре на плечо конец палки, на которой висели бидоны.

— Дай воды, — прошептала она почти беззвучно.

— Подожди. Заметят, что пьешь, — распрощайся с водой.

И они шагали, ковыляли, плелись, давились пылью, щурились от солнца, пока оно наконец не поползло за горизонт. Тут вся толпа свернула с дороги и принялась карабкаться вверх по склону прилегающего холма. Пользуясь всеобщим замешательством, Данн остановился, снял с плеч палку и отдал Мааре один бидон. Она прильнула к нему и оторвалась, лишь когда брат зашипел:

— Хватит!

Запах воды, казалось, достиг ноздрей последних в группе, они обернулись, но Данн уже навесил бидоны обратно на палку, а нож вытащил и выставил перед собой. На склоне холма они нашли удобный откос, прикрывающий тыл, привалились к нему спинами, а воду поставили между собой. Маара шепотом сообщила, что эти два человека, которых он так испугался, дали ей кошелек с деньгами.

— Покажи, — приказал брат. Она дала ему мешочек, и Данн принялся перебирать монетки. — Выглядят вполне нормально.

— Данн, почему ты убежал? Чего испугался? — Спрашивая, Маара понимала, что ответа на эти вопросы не получит. — Они добрые люди, хотели нам помочь. — Удивленно наблюдала она возрождение давнего крошки братика, испуганно втягивающего голову в плечи, пугливо оглядывающегося по сторонам.

— Плохие… Плохие…

Он засунул мешочек с монетами в ее мешок и осмотрелся. Из расселины скалы вытащил куски сухой древесной коры, отломил ветку от мертвого дерева, разломал ее на куски, сложил костерок. Поджег от уже горящего соседского костра, огнем разжился, не спрашивая разрешения. На холме уже дымила дюжина костров, у которых кучковались люди, зорко следя за своими скудными пожитками. Кто-то тащил с собой сковороду, на которой сейчас принялись поджаривать сухие листья. Разнесшийся от них запах засохшего веника вызывал в памяти воспоминания о свежей зелени.

Съели лепешки, разделили на двоих один желтый корень. Обворованные Данном обмякли в полузабытьи неподалеку. Маара спросила Данна робким взглядом, можно ли выделить корень и им, но он нахмурился и недовольно тряхнул головой.

Народ улегся, костры догорали. Данн прислушался, встал, отошел чуть в сторону, снова прислушался.

— Кому-то надо караулить, — сказал он громко. — И огонь нам надо поддерживать. Вокруг полно драконов.

Народ уставился на него, соображая. Он сказал «нам», что предполагало взаимопомощь. Кто-то вновь растянулся, отвернувшись, закрывшись. «Да пошел ты!.. Отстань». Другие принялись подбрасывать в огонь ветки и шуровать в кострах. Один мужчина даже поднялся и тоже отошел к краю скопления людей. Мааре показалось, что он похож на Кулика. Действительно, из тьмы доносились звуки какой-то подозрительной возни.

— Подвинься к центру, чтобы не сожрали, — велел Данн, обращаясь к Мааре, но так, чтобы все услышали.

И снова кто-то не обратил внимания, а кто-то зашевелился, переместился так, чтобы костры оказались между ними и краем группы. Взошла большая желтая луна, привесила к скалам густые черные тени.

— Сверху тоже спрыгнуть могут, — заметил Данн, и они с Маарой передвинули костер к самой скале, чтобы жар его поднимался вверх по каменному срезу.

— Я сплю первым, — сказал он.

Спать хотелось обоим. Прошлая ночь на рыночном прилавке отдыхом не порадовала, а весь день они провели в пути. Как всегда, Данн заснул мгновенно, прижавшись к бидону. Все здесь держались за воду, прижимались к ней, обнимали ведра и кувшины, зажимали их коленями…

Маара сидела, вслушивалась, размышляла. «Я слушаю каждой клеткой тела», — подумала она и встрепенулась. Клетка… Откуда это слово? Откуда другие слова, которые она слышала, которые вдруг вспоминались, но значения которых она не понимала? Может быть, Дэйма… Маара ощутила жажду, иного рода, но не менее сильную, чем жажда тела: жажду узнать новое. Она огляделась. Спали, кажется, все, кроме нее и еще одного мужчины в отдалении. Что-то в нем знакомое, но что… подробно не разглядеть, темно и далеко. В центре меж двумя взрослыми спал ребенок. Уже много месяцев она детей не видела. Конечно, ему не выжить, этому ребенку.

Вверху что-то зашуршало, Маара резко вскинула голову и встретилась глазами с крупным ящером, на мгновение высунувшимся из-за скалы и отпрянувшим от поднимающегося жара. Девушка подбросила в костер еще веток. Костер освещал скалу, и она заметила подкопченность обрыва еще в нескольких местах. Не одни они такие умные. Сколько здесь народу перебывало… На север, на север… Тот человек, второй бодрствующий, прислушивался, прохаживался… Кулик? Тощий уж слишком. Шипенье и возня донеслись теперь снизу. Луна выбралась в зенит, в ее свете призрачно поблескивали скалы и деревья. Маара заметила, как длинная стремительная тень превратилась в ящера, закричала. Человек, похожий на Кулика, резко развернулся, взмахнул дубинкой, но ящер уже сжал челюсти на шее спящей женщины и поволок ее во тьму. Та не издала ни звука. Из темноты послышались жуткие звуки: урчание, шипение, чавканье, какой-то хруст… Передел добычи, каждый из хищников желал урвать долю. Но даже вопль Маары разбудил не всех. Данн, конечно, сразу вскочил.

— Нам надо собраться вместе и окружить себя огнем, — поучал он. Все мялись, никто не двигался. Вместе — того и жди, что обворуют. — Спиной к спине, — бросил Данн сестре.

Они снова сели, как прошлой ночью на прилавке, он с ножом, она с палкой. Данн опять заснул, тело его обмякло. Мааре спать не хотелось. Глупо сидеть, глазея в одном лишь направлении, и она осторожно высвободилась, уложив брата на бок, как малыша, как в давние времена, обнимая его любовью. Человек, похожий на Кулика, тем временем подошел к спящей женщине, пригнулся к ее ногам и подцепил палкой зажатое между коленями спящей ведро. Та зашевелилась, забеспокоилась, закашляла, и он мгновенно убрал палку, отпрыгнул. «Еще один враг», — оценила его Маара. «Кулик» снова зашагал взад-вперед, время от времени поворачивая голову в ее сторону.

Маара ощупала грудь. Что-то наметилось. Если грудь займет надлежащее ей место, появится новая опасность. А если снова кровотечение? Придется бояться каждого мужчины. Она скривила губы: «Я сижу и переживаю из-за какой-то ерунды, а ящеры только что заживо сожрали женщину. И я не переживала. А что поделаешь… Еще не одного сожрут… убьют…»

Маара вспомнила массовую могилу. Сколько их там, сотни, тысячи? Она начала считать пальцы на руках. Десять. На ногах — еще десять. Итого двадцать. Пять раз по двадцать — сто, это она тоже знала, могла себе представить. Далее простиралась тьма неведения. Слова, которыми она пользовалась, не представляя себе их значения. На склонах холма все затихло. Ей захотелось спать.

— Спи! — шепнул вдруг Данн.

Маара свернулась калачиком, желая заснуть так же, как и он: закрыла глаза — и всё. Услышала звуки ветра, подумала о ящерах. Увидела стоящего над ней Данна с ножом в руке. В ярком свете полной луны он казался маленьким и беззащитным. Тот, другой, косился в его сторону, воображал, что перед ним незрелый недоросток, которого легко смять, растоптать. Кулик? Узнал Данна? Узнал ее? В последний раз он Маару видел еще с грудью, преследовал ее по пятам… Ветер усилился, швырял в костры пыль, взвивавшуюся снопами искр. Пыль оседала на деревьях, скалах, людях… Маара заснула и проснулась с ощущением тепла на лице. Костры погасли, люди топтались вокруг, подбирая имущество. Данн сунул ей в руку хлеб, она глотнула воды. Кулик — или не Кулик? — следил за ними обоими. Он занял место впереди колонны, показывая, кто здесь главный, и кидая вызывающие взгляды на Данна, но брат с сестрой снова пошли в самом хвосте. Прошли мимо скальпа съеденной женщины: каштановые волосы, измаранные кровью. Двое обворованных тащились, едва переставляя ноги. Конечно, у всех пищи оставалось очень немного, но если бы они съели то, чего лишились, то чувствовали бы себя несколько бодрей, понимала Маара.

Они все шли и шли, солнце поднималось, жара нарастала. И тут Маара заметила в сторонке пучок полузасохших листьев на буром стебельке. Желтый корень! Она показала Данну. Тот, оказывается, забыл, как выглядят наземные побеги. Отстать от толпы — слишком опасно.

— Пища! — крикнула она.

Некоторые не обратили внимания, другие обернулись, иные даже остановились. Маара вынула из мешка палку-ковырялку и принялась копать твердую почву. Данн стоял рядом на страже. Она надеялась, что корни окажутся неглубоко — иной раз приходилось копать яму в человеческий рост. На этот раз первый корень показался на глубине в локоть, за ним последовали другие. Она взрезала один из клубней — яркий срез, капли сока, — народ бросился с дороги, все принялись рыться в земле. Кроме съеденных на месте в их мешки перекочевал десяток корней. Двое ограбленных безучастно сидели на дороге, у них не было сил даже пошевелиться. Данн понял сестру без слов и ей не препятствовал. Маара выделила каждому из них по разрезанному корню — у бедняг едва хватило сил поднести пищу к губам и сосать сок.

«Кулик» расхаживал среди копающих, распоряжался, не глядя на отошедших в сторонку Маару и Данна, но, когда сбор урожая закончился, удостоил их долгим взглядом, полным ненависти. Кулик или не Кулик, узнал или не узнал, но он изо всех сил старался, чтобы ненависть его не осталась незамеченной.

Сзади раздался нарастающий грохот, над тропой появился небоход, поднимающий тучи пыли. Все бросились подальше, многие с проклятиями. В небоходе Маара заметила пятерых махонди, был ли среди них ее друг, она не поняла. Машина летела низко, ее можно было и остановить при желании. Маара знала, что небоходы могут подниматься намного выше деревьев, что внутри удобные сиденья… Откуда знала? Помнила, что сама когда-то путешествовала в такой машине. Смотрела в окно и не задумывалась о скальных людях, глотающих пыль и проклинающих вдогонку ее и ее средство передвижения.

Толпа поплелась дальше, еле разбирая друг друга в поднятой небоходом и не спешившей оседать пыли. Перевалив через ближайший подъем, они неожиданно для себя обнаружили сидящий на дороге в облаке оседающей пыли небоход. Все рванулись к неподвижной машине. Махонди внутри замерли от ужаса, пилот рвал рычаги и жал на кнопки и наконец оторвал машину от земли. Она рванулась вперед, со скрежетом поднялась — и рухнула. Толпа ринулась к небоходу. Некоторые махонди погибли, но еще раздавались чьи-то стоны. Народ, однако, не спешил добивать ненавистного врага, все бросились искать продовольствие, воду. Много не обнаружили, кто что нашел, тот то и прибрал. Беженцы, однако, не успели основательно все обшарить. Машина вдруг взорвалась, добив еще живых пассажиров и убив с десяток мародеров. Части небохода и части тел полетели во все стороны из клуба подсвеченного адским пламенем черного дыма. Уцелевшие, около тридцати голов, очумело оглядывали себя и соседей, проклинали окаянных махонди, из-за которых проистекают вообще все беды на земле. Маара понимала, что и ее оторванная голова… рука… нога… могла сейчас валяться в пыли, если бы она приняла любезное приглашение двоих мужчин.

Она ожидала услышать от Данна: «Ну что, Маара, хорошо, что я сбежал? Если б я согласился!..» Но он стоял, слегка расставив ноги, держась одной рукой за палку с поклажей, другой сжимая нож, и молчал. Казалось, он вообще думал о чем-то другом. Он всегда мыслил не так, как все обычные люди.

Местность, по которой они шли, становилась все суше, зеленых деревьев, достающих до подземных вод, почти не встречалось. Вечером пришлось остановиться на ночлег в чистом поле. Ни холмов, ни топлива для костров. Луна убывала.

Кулик — хотя Данн считал, что это не Кулик, — снова принялся распоряжаться, приказал людям сесть кружком, лицами наружу, выставив вперед оружие. Не забывал он и бросать на Данна вызывающие взгляды. Кулику никто не возражал, но мало кто его и слушал. Все опять рассредоточились группками. Данн и Маара попали в группу, в которой оказался ребенок. Казался он четырехлетним, но было ему десять лет. Он лежал на руках у матери очень тихо, не шевелился, не издавал звуков и не дышал. Мать отнесла мертвое дитя подальше от толпы, но ей закричали:

— Хочешь драконов приманить? — И она вернулась с ребенком на руках, положила его наземь, не отрывая взгляда от крохотного запыленного личика.

Половинка луны презрительно уставилась на разбросанных по земле людей. Мать мертвого ребенка снова ушла с ним прочь, подальше. Вернулась почти бегом, вся в слезах. Маара хотела посоветовать женщине беречь воду, не тратить ее на слезы. Вскользь подивилась своей черствости. Детей не останется на свете — и что потом? Вдруг она тоже когда-нибудь родит ребенка, что тогда? Эта мысль заставила Маару пожать плечами: с ее-то костлявым мальчишеским телом… Родить… и оказаться в положении этой матери? Держать в руках свое мертвое дитя?

Следующий день прошел не лучше предыдущего: не встретили ни реки, ни водной ямы — вообще ни следа воды. Ночь снова в чистом поле. Луны почти не видно. О новолунии Мааре даже думать не хотелось. Утром двое ограбленных Данном не проснулись. К их телам никто даже не подошел. Еще три дня — еще три покойника. Пищи почти нет, желтый корень подъеден вчистую, воды остались капли.

Десять дней назад Маара и Данн оставили скальную деревню. Десять дней и девять опасных ночей.

Когда остановились на ночлег в десятый вечер, Данн велел Мааре выложить кошелек с мелочью на самый верх мешка, чтобы легко можно было достать.

— Это наша последняя ночь в дороге, — прошептал он. — Впереди небоходы. Они не летают… Да ты сама увидишь.

В сгущающихся сумерках Данн опустился на колени и снова нарисовал карту Ифрика, отметил скальную деревню, отмерил три пальца к северу. Маара поняла, что он преувеличивает пройденное расстояние, чтобы подбодрить сестру, и улыбнулась. Он понял, тоже улыбнулся, они оба рассмеялись.

— Увидишь, увидишь, — повторил он, и они улеглись спать, спина к спине.

Среди ночи Маара проснулась и увидела, что Кулик — да, именно Кулик — нагнулся над ней. Она поняла, почему его трудно оказалось узнать. Правую половину лица его украсили два не вполне заживших шрама: один шел вниз от носа до угла губы и далее до самой ключицы, второй — от глаза до мочки уха. Кулик не просто похудел, но выглядел больным даже в слабом ночном освещении. Она проснулась как раз в тот момент, когда он собрался концом палки задрать ее платье. То ли он просто сомневался, что она парень, то ли хотел убедиться, что она Маара, может, и до каким-то образом замеченной перевязи с золотом добирался. Увидев, что она проснулась, Кулик ухмыльнулся и отошел, нимало не смущенный, что его застали врасплох, не слишком расстраиваясь из-за неудачи своего предприятия. Такие уж в этой стае сложились взаимоотношения. Можно было красть друг у друга, драться, даже убивать, а потом спокойно шагать рядом с обокраденным, избитым или недобитым, сидеть с ним, разговаривать. Данн тоже не спал.

— Ничего, сегодня мы от него избавимся, — прошептал он.

— Это Кулик, — ответила сестра.

— Да брось ты.

Маара сказала, что он не видел Кулика пять лет. Данн возразил, что такую кошмарную рожу в жизни не забудет, что ему этот тип во снах являлся.

— Значит, сейчас тебе еще худшие кошмары снятся, — заключила спор Маара.

Утром они приложились к воде. Народ глазел на два бидона, болтающихся на палке, поэтому Данн слил остатки воды в один. Пустой спрятали в мешок Маары. Вода плескалась при ходьбе, привлекая внимание, дразня людей. Оба ожидали нападения жаждущих, но к полудню они вышли к подножию пологого холма, на гребне которого торчал небоход, окруженный группой молодых людей с ножами и заостренными кольями. Кулик увел группу с дороги в обход, но Данн задержал сестру, они отстали, дождались, пока группа беженцев отойдет, и направились наверх. Парень, который, как казалось, возглавлял молодежь, увидев Данна, издал приветственный возглас, и они принялись обниматься. Маара вспомнила, что Данн упоминал, будто ему приходилось работать с небоходами. Данн оживленно беседовал с парнем, затем вернулся к Мааре и взял у нее кошелек с мелкими деньгами. Он отсчитал монеты в руку своего нового — или старого — друга, показал сестре на небоход: влезай! Эта машина намного меньше разбившейся и взорвавшейся у них на глазах, смахивала на кузнечика; в ней было всего четыре места. Данн занял место пилота. Дорога перед машиной ныряла вниз, к высохшему руслу, и снова взбегала на холм противоположного водораздела. Там, внизу, выходили на дорогу беженцы, возможно даже не заметившие, что Данн и Маара отстали. Молодые люди столкнули машину с места, покатили ее по дороге вниз. Небоход не пытался взлететь, двигался, быстро набирая скорость, и вот «толкачи» уже не могли за ним поспеть, отстали и вернулись на исходную позицию, помахав на прощание руками. Двигатели молчали, машина двигалась почти бесшумно, поэтому бывшие попутчики Маары и Данна едва успели отскочить с дороги, ругаясь и размахивая кулаками. Когда же они увидели, кто сидит внутри, некоторые рванулись обратно к дороге, чтобы задержать небоход и расправиться с отступниками. Инерция, однако, пронесла машину с седоками мимо, вверх по склону следующего холма, где поджидала следующая группа молодых людей. Данн побеседовал и с этими, сообщив, что заплатил он за восемь перегонов. Не слишком довольные молодые люди усадили их в следующий небоход. Предыдущей машине суждено было вернуться на прежнее место с одним из парней в качестве пилота.

Снова машину толкнули, разогнали, отпустили; снова ее поймали на следующей вершине. Чем жили эти молодые люди, неужели только платой за проезд? Нет, конечно. Они грабили проходящих, просто отбирая то, что понравится. Маара подивилась, на каком расстоянии действует авторитет того парня, старшего в первой группе. Оказалось, не так уж далеко. Уже на третьей вершине с них потребовали дополнительную оплату. Монеты у Данна еще оставались, но он не спешил их выкладывать. А золото — слишком жирно за такую услугу. Пришлось отдать одну из коричневых туник, увидев которую молодые люди пришли в такой восторг, что совсем забыли о путешественниках, пришлось Данну кричать им. Одолели очередные две мили. На пятой вершине пришлось расстаться еще с одной коричневой рубахой. Осталось у них только четыре. Данн ворчал, что молодежь, мол, обнаглела, дерет больше, чем заслуживает, что за эти тряпки на рынке ого-го сколько можно было бы выручить… «На каком рынке, где?» — хотела спросить Маара, но машину трясло на ухабах, она грохотала, много не поговоришь. На шестом холме наглые юнцы собирались выпотрошить мешки пассажиров, чтобы поживиться тем, что понравится. Плевали они на друга-приятеля Данна с первой вершины, не впечатлило их и то, что Данн сам один из них. В конце концов ребята согласились на бидон, вызвавший у них такой же восторг, как ранее рубаха на пятом холме. И этим пришлось напомнить, что пора бы и подтолкнуть небоход… Спуск оказался на диво крутым, Данн с трудом удерживал машину, Маара судорожно вцепилась в сиденье, чтобы не слететь. На седьмой вершине их встретили чуть ли не дружески, непонятно по какой причине; удовлетворились двумя — последними — хлебными плодами. Снова крутой спуск, крутой подъем и оскаленные зубы разъяренных чем-то юнцов, оккупировавших восьмую вершину. Они сообщили, что ни в этот, ни в предыдущий день никто тут не проезжал. Эти сразу потянулись к бидону с водой и уже сняли его с палки, когда Маара взмолилась:

— Вам здесь по глотку на каждого, а для нас это жизнь или смерть!

Тут они забыли про Данна и развернулись в ее сторону:

— Во, пацан!

— Ну, дает!

— Нет, вы его только послушайте, мудреца!

Они принялись одобрительно — и не слишком нежно — лупить Маару по плечам, отпихнув пытавшегося вступиться за нее Данна.

— Ладно, отстаньте от мальца, — буркнул старший, и Маару оставили в покое. Возникшую паузу заполнило предложение Данна.

— Я дам вам топор.

Ну, топор — штука ценная.

— Покажи.

В почтительном молчании осмотрели инструмент. Старик, от которого Данн получил топор, сказал, что ему «тысячи лет». Сделан из темного камня, отполирован до блеска. Парень, проверивший его заточку, восторженно выругался и сунул в рот порезанный палец. Древний магический инструмент; о таких говорят, что секрет их изготовления безвозвратно утрачен. И стоил он — что ж, можно сказать, что стоил он жизней Данна и Маары.

Занятые топором молодые люди не обратили никакого внимания на уход странных пассажиров. Спуск отнял много энергии, а ведь предстоял еще и подъем. На небоходах они покрыли расстояние, требующее двух-трех дней пешего пути. Конечно, Маара и Данн сохранили лучшую форму, чем большинство их попутчиков, но и они чувствовали, что близки к полному истощению.

— Ничего, ничего… Погоди, скоро мы выйдем… когда я шел за тобой, она еще была здесь…

Данна перебило донесшееся сверху тарахтенье, и в небе появилась старая машина, плавно опустившаяся на дорогу. Двигатель продолжал тарахтеть, громыхать, чихать-кашлять; на земле летучая колымага выглядела намного менее изящно, чем в небе. Казалось, она вот-вот развалится. Из кабины выпрыгнул пилот в сине-голубой одежде, не в мешковатой рубахе, а в ладно сидящих штанах и куртке, аккуратный, подтянутый. К безмерному удивлению Маары, пилот оказался женщиной. Соломенно-рыжие волосы ее совсем чистые и недавно расчесаны, кожа как будто светится. Женщина улыбалась.

Данн направился прямо к ней, выставив вперед золотой.

— Куда за это? — спросил он в лоб.

— Меня зовут Фелис, — сообщила она вместо ответа. — А вас?

Данн, сосредоточенный на своей идее, не ответил, но Маара сразу же выпалила:

— Мы Данн и Маро из скальной деревни.

— Значит, последние, — покачала она головой.

Не поднимая рук, Фелис склонилась над монетой, попробовала ее на зуб, выпрямилась.

— Настоящая. Не буду врать, я такие не часто вижу. — Она замолчала, но Данн так и не раскрыл рта. Женщина вздохнула и добавила: — Что ж, не спрашивай, и тебе не соврут.

— На дороге нашел, — буркнул Данн.

— Конечно, конечно, — тут же согласилась женщина, показав ослепительно белую полоску зубов. Очевидно, она приготовилась выслушать какую-нибудь басню и надеялась, что услышит что-то занимательное.

— Я никого не убил! — сердито выкрикнул Данн.

— Нет-нет, он никого не убил, — спешно подтвердила Маара, и женщина повернулась к ней. — Данн мой брат.

— И верно, вы похожи.

— Мне дала это женщина, которая вырастила нас… — Сама не зная того, Маара заплакала. Вспомнила доброту Дэймы, пожалела, что никогда больше не сможет ощутить себя в убежище ее теплых объятий. Слезы текли все сильнее, она отвернулась и размазала их по лицу, запачкавшись еще больше.

Но Фелис тоже отличалась этим качеством, добротой. Почувствовав это, Маара вытянула к ней обе руки.

— Куда вы хотите добраться?

— В Хелопс, — отрезал Данн. Брови незнакомки полезли вверх.

— В Хелопс? Почему?

— Там север.

— Вы махонди. С чего вы взяли, что по пути на север пройдете дальше Хелопса?

— Нам надо на север.

— Вы были в Хелопсе?

— Я был, — без колебаний ответил Данн, снова удивив Маару.

— Хм… Ты хочешь меня убедить, что смог миновать Хелопс?

— Я ж не говорю, что там разгуливал… На каждом шагу стража, прятаться приходилось… Днем прятался, дотемна.

— Рабов-то приметил?

— Не слишком много я там приметил, но то, что приметил, мне приглянулось.

Фелис только удивленно покачала головой, закусила губу, прищурилась. Подумав, нарушила молчание:

— А почему не хочешь в Маджаб? Прелестный городишко.

— Ф-фэ… Маджаб… — презрительно скривил губы Данн. — По сравнению с Хелопсом Маджаб — жалкая дыра.

Она задумалась, потом, казалось, хотела что-то сказать, но так и не сказала, и Данн добавил: — Я знаю, ты и до Хелопса можешь.

— Хелопс — моя база. Я на Хадрон работаю.

Это ничего не сказало ни Данну, ни тем более Мааре. Фелис вздохнула.

— Что ж, я тебя предупредила. Хорошо. Но этой монеты хватит только до Маджаба. Есть еще деньги?

Данн отвернулся и запустил руку в мешок, покопался, извлек из перевязи еще одну монету и вытащил ее.

— Гм… На твоем месте я бы старалась, чтобы никто об этом не знал.

Данн криво усмехнулся: «Учи ученого!» — говорила его улыбка. Фелис действительно считала их обоих полными дурачками, но только улыбнулась и подсадила Маару в кабину.

Сиденья шестиместной машины оказались настолько раздолбанными, что пришлось устроиться на полу. Машина перестала чихать и кашлять, двигатель загудел ровнее, и небоход поднялся на значительную высоту. Внизу бурый ландшафт с серыми пятнами скал и редкими зелеными вспышками листвы деревьев-буровиков. Летучая штуковина следовала над дорогой, обогнала несколько колонн беженцев, похожих на ту, частью которой они были еще недавно. Люди задирали головы, рассматривая диковину без всякой симпатии, а чаще — с ненавистью во взгляде.

Они перелетели реку, в которой еще текла вода. Грязь по обоим берегам почему-то не белела множеством костей. Впереди замаячили горы. Машина не набирала высоту, очевидно не в состоянии этого сделать. Маара уже испугалась, что они врежутся в крутой склон, но женщина-пилот резко свернула и повела небоход по ущелью. Через полчаса полета они увидели внизу город, на первый взгляд напоминавший тот, населенный пауками и скорпионами, но здесь по улицам передвигались люди, толпился народ и на рыночной площади.

— Маджаб, — прошептал Данн. — Здесь та женщина прятала меня… Ты помнишь?.. Когда я сбежал.

— Долго?

— Два года. Потом меня сманили на восток. — Он махнул рукой в сторону.

— И что там, на востоке?

Лицо Данна исказила гневная гримаса. На востоке он видел обезьян в клетках. Людей в клетках. Клетки болтались между тягловыми животными, люди прижимались к решеткам, попрошайничали… Мужчины, женщины, дети… Рабы, товар для продажи в приморских городах.

— Данн… — Маара коснулась его руки.

Он вздохнул, кивнул. Снова нарисовал карту Ифрика, пальцем на пыльном полу небохода. Ткнул в место, где предположительно находилась скальная деревня, потом в Маджаб, напоследок в цель их полета, Хелопс.

Через два часа машина пошла на снижение. Она приземлилась на гряде, с которой просматривалось лишь небо с катящимся под уклон колесом солнца.

Фелис поднялась со своего пилотского кресла и распахнула дверцу.

— Но это не Хелопс. Ты нас обманула.

— Хелопс сразу за этой грядой. Теперь послушай меня внимательно. Я не должна тебе это говорить. Если узнают, что я тебе это сказала… Не заходите в Хелопс. Обойдите его стороной.

— Но у нас нет пищи и почти не осталось воды, — сказала Маара.

— Ну, не знаю… Не знаю, что посоветовать. Мне от души вас жаль, ребята. Попробуйте купить провизию на северо-восточном рынке. Но в центр не суйтесь!

Фелис сжала губы и нырнула в машину. Небоход поднялся и исчез, едва не царапнув брюхом верхушки скал.

— Да ладно, — махнул рукой Данн. — Я все равно хотел тебе здесь кое-что показать.

И он направился к вершине, откуда открылся вид на Хелопс. Огромен оказался этот город, взглядом не охватить. Темнело, сумерки уже окутывали долину, где с земли вздымались, как будто толкаясь в давке, многоэтажные башни; тревожила взгляд рябь крыш, искрилось множество огней и огоньков.

Лицо Данна особенных эмоций не выражало. Он этот город уже видел. И помнил, что рядом с ним — так говорили люди — находятся руины древних городов.

Для ночлега они взобрались повыше, расположились на плоских скалах, съели остаток хлеба и почти допили воду. Ночь безлунная, над ними лишь звезды, вокруг что-то шуршит и потрескивает, но не драконы и не ящеры. Данн заснул, потом сон сморил и Маару. Он разбудил ее, указывая пальцем на громадного желтого жука, спешно юркнувшего в расщелину.

Солнце еще не взошло, когда они начали спуск в сторону Хелопса.

— Вот здесь где-то, — начал Данн и замолк.

Перед ними возникли какие-то постройки разных очертаний: кубы, шары, цилиндры, все с круглыми окнами, все из какого-то зеленоватого или коричневатого металла, иногда двухэтажные с наружными лестницами, но чаще одноэтажные. Подойдя поближе, они уловили в стенах свои отражения. Металл без единой царапинки, как новый. Воздух внутри застоявшийся, неприятный, оба с облегчением вышли обратно, в жару. Маара вытащила из своего мешка тунику скальных людей, поднесла ее к стене.

— Смотри.

Тех же людей работа. Дома, одежда, тазы, ведра… Сверху пекло солнце, но к стенам можно было спокойно прижать ладонь без риска обжечься, металл лишь вяло обогревал руку. Странные постройки тянулись на милю или больше вдоль горной гряды.

— Когда это все построили?

— Говорят, три тысячи лет назад.

— И что за люди здесь жили?

— Кости находили. Они выбрасывали своих покойников на корм зверью. Кости старые, рассыпались, но можно понять, что были они выше нас. Головы большие, руки длинные, ступни здоровенные.

Оба они почему-то расстроились, даже разозлились.

— Как они такое придумали! — воскликнула Маара и ударила в стену кулаком. Тут же нагнулась, подняла камень и с силой запустила туда же. Глухой удар… собственно, удара-то и не слышно, в основном игра воображения — и ни царапины.

— Кто ж его знает, — пожал плечами Данн.

— Никто…

— Никто. Умные они были. Много знали.

— И хорошо, что умерли. Так им и надо!.. Так и надо, так и надо, так и надо! — завопила вне себя Маара.

Данн смерил ее критическим взглядом.

— Ну что ж, ты поправляешься. Когда я тебя увидел там, у водной ямы, ты так глотку драть не могла. Едва рот разевала, как рыбина. — Он улыбнулся, и Маара засмеялась. У нее как будто гора с плеч свалилась. Все, покончено с этой коричневой чумой, с этим безобразием!

— Чудовища! Чудовища здесь жили, — подвела итог Маара. — Как это можно, сам подумай, — жить в домах, которые не меняются, носить одежду, которая не изнашивается! — Она в сердцах со всей силы ударила ногой в стену дома, так что длиннющий ноготь большого пальца ноги непременно оцарапал бы металл, если бы его можно было хоть чем-то оцарапать. Ей вспомнились руины древних возле скальной деревни, щедро жертвовавшие себя времени, позволявшие потомкам, скальным людям, использовать камень прошлого для своих построек.

Она присела, подобрала сухую веточку.

— Данн, расскажи о числах. Хочу узнать, что такое три тысячи.

Она припечатала к пыли обе ладони с растопыренными пальцами, добавила ступни. Данн опустился коленями в пыль напротив, написал: «10, 20», — глядя на сестру, убеждаясь, что она поняла. Затем продолжил, произнося названия чисел: «30, 40, 50, 60, 70, 80, 90, 100». Снова посмотрел на Маару.

— Да, сто, — повторила она. Это она поняла, хотя и не усвоила странных знаков, которые Данн чертил в пыли. И могла узнать больше от маленького братика, который так много знал.

Данн сделал в пыли десять отметин на некотором расстоянии одна от другой. Под каждой из отметин прочертил по десять полосок; под каждой из полосок еще по десять.

— Тысяча, — провозгласил он, давая Мааре время усвоить.

Как хорошо, как приятно узнавать от него новое! Как приятно ему обучать сестру! Они наедине, снова лишь друг с другом, им хорошо, им не угрожает никакая опасность… но тут оба заметили потные лица друг друга и вспомнили, что воды-то почти не осталось, а они хотят пить.

Они поднялись.

— Где ты учился?

— В школу ходил в Маджабе.

— В школу? — удивилась Маара.

— Днем работал, вечером в школу… Учился…

— Много еще знаешь?

— Да нет, где там…

Они взобрались на скальный уступ, с которого открывался вид на город. При свете дня можно было разглядеть то, что невозможно было заметить в сумерки. Ясно воспринимался сверху план города. Сразу бросалось в глаза, что с севера, юга, востока и запада четыре дороги вели в центр, упираясь в громадное, подавляющее все вокруг черное здание. Дороги прямые, широкие, вымощены каким-то гладким темным камнем. И совершенно пустые, ни души, никакого на них движения. В центре при здании-гиганте четыре квартала, заполненных постройками поменьше, но тоже весьма внушительными, по шесть на квартал. Мрачные дома, угрожающие; окна, блестящие ножевым пронзительным блеском… И там ни движения. Весь центр окружает дорога, похожая на четыре главные, но поуже. А далее от центра начинается во все стороны необъятная пестрота строений, садов, дворов всевозможнейших очертаний и цветов. Деревья растут и вдоль улиц, вялые, но зеленые. На улицах много народу, снуют повозки. Рынок… и не один, в разных частях города.

— Этот город строили как первый в стране.

— В Ифрике?

— Нет, в этой стране. Большая страна, на юге от Маджаба и далеко на север. Самая большая в этой части Ифрика. За неделю не пройдешь.

Маара впервые в жизни услыхала о стране. До этого приходилось слышать лишь о городах и деревнях.

— Что за люди тут живут?

— Кто их знает… Я днем здесь не светился. Вмиг сцапают.


6

Они начали спуск по склону, по меловому песку, в который давным-давно люди, жившие в домах, похожих на тазы и кастрюли, выбрасывали своих мертвецов. Костей незаметно. Может, занесло песком. Да этот песок и есть истолченные временем кости. Ветер быстро покрыл их мучнистой пеленой, они смеялись над призрачным обличьем друг друга, скользили вниз по склону, который становился все круче, заставив наконец поискать обходного пути. Отклонившись от маршрута, брат и сестра нежданно-негаданно оказались на берегу ручья, который когда-то был рекой, но еще не иссяк, еще сочился откуда-то, питая влагой береговую траву и деревья. Чистая, прозрачная вода. Оба завопили, содрали с себя рубахи… и замерли, опомнившись. А водные драконы? А жалохвосты? Змеи? Данн потыкал в воду палкой, но дна не достал. Они прошли по берегу до песчаной отмели, где просматривалось дно. Данн потыкал в дно и здесь, отбросил шест, и они сиганули в воду, опустились на донный песок, лежали, впитывая воду всем телом. Затем Данн полез в мешок и вытащил кусочек настоящего мыла, и они вымылись с мылом, покрывая воду пузырями и пеной, измылив весь кусочек без остатка.

Они осмотрели друг друга. Из-под пыли появились новые люди. Конечно, их телам далеко было до плотной основательности женщины-пилота, но кожа весьма ладно прилегала к костям и мышцам, даже у Маары. Тут оба застеснялись, опустили глаза: Маара, оторвавшись от созерцания толстой трубки и двух катышков в малом мешочке, а Данн — от ее слегка опушенной щелки.

Очень не хотелось натягивать на себя грязную одежду. Маара подхватила платье и бросилась отстирывать его в мыльной, все еще покрытой пеной воде. Данн присоединился к ней со своей рубахой, повернувшись к сестре сильной, мускулистой спиной. Выстиранную одежду положили на горячий валун, предоставив солнцу вытянуть из нее излишнюю влагу. Голод давал о себе знать, и Маара слепила лепешки из остатков муки, выложила их на тот же крупный камень, рядом с одеждой. Они съели хлеб, напились вволю, и Данн заверил, что скоро у них будет вволю еды и воды.

Оделись. Конечно, Маара не смогла отстирать свою рубаху добела, уж очень прочно окрасила ее всепроникающая пыль. Однако приятно было ощутить на теле чистую одежду. Отошли подальше к свежей заводи, набрали воды, отправились к Хелопсу, следуя вдоль русла ручья, и вскоре натолкнулись на преграду. Забор, в несколько раз выше их роста, сплетенный из ржавых шипастых металлических лент, местами проржавевших и рассыпавшихся. В заборе большие ворота. Они попытались эти ворота открыть, и тут же на них набросились двое: крупные мужчины с желтоватой кожей, плотные, с холодными глазами.

Данн крикнул Мааре, но один из желтокожих уже схватил ее. Она сопротивлялась, но скоро ее руки оказались прочно, до боли, связанными веревкой. Та же участь ожидала и Данна.

Таким образом, не успев оказаться в Хелопсе, Маара и Данн попали в плен. Их обвинили в загрязнении источника вод, в проникновении в запретную зону, в оказании сопротивления при задержании. И в тот же день они предстали перед судебным чиновником. Маара ожидала увидеть кого-то похожего на стражей, которые, как она узнала, были хадронами. Но человек, сидевший на небольшом возвышении и глядевший на них, как показалось Мааре, с любопытством, вовсе не был хадроном. Похож на махонди, подумала девушка, только крупный слишком… даже толстый. Звали его Юба, и очень скоро стал он добрым другом Маары. Фигуры, подобные стоящим сейчас перед ним, возникали перед Юбой несколько раз в неделю: оголодавшие оборванцы, все устремления которых направлялись к одному — украсть пищу. Эти двое ничего не крали, хотя и пищи при них не обнаружили. Юба пойманных воров не наказывал — просто отсылал для пополнения корпуса рабской рабочей силы. Но в данном случае его интересовало, почему эти двое оказались у источника вод. Почему они появились с юга не по дороге, как все остальные? С какими преступными намерениями вскарабкались через горы?

Отвечала на вопросы Маара. Данн, как только руки его стянула веревка, обмяк, потерял всякий интерес ко всему, похоже, ни на что более не надеялся. Он понуро стоял рядом с сестрой, не видя даже пола под ногами.

— Мой брат болен, — сказала Маара. Он истощен. Юба с этим не спорил.

— Это я вижу. Но вы совершили серьезные преступления, карающиеся смертью. Осквернение источников. Сопротивление представителям власти.

— Я не знала, что они представители власти.

— Откуда вы?

— Из скальной деревни.

— Но вы не скальные люди, вы махонди.

— Да, махонди.

— Где вы родились?

— В Рустаме.

— Зовут вас как?

Снова встрепенулись воспоминания.

— Маро.

— Нет, семейное имя.

— Я не помню.

— Как вы попали к источникам, в горы?

Маара не хотела упоминать Фелис, но неожиданно для себя сказала:

— Фелис высадила нас на вершине.

Он нахмурился… или ей показалось?

— Фелис? Чем же вы ее прельстили?

— Она… она пожалела нас, — сказала Маара, понимая, что Фелис тоже вскоре придется отвечать на вопросы.

Их впихнули в каморку без окон рядом с кабинетом Юбы, кого-то послали разыскивать Фелис. Юба приказал их накормить, и пища оказалась очень хорошей, горячей, подкрепила силы. Данн, впрочем, так и не пришел в себя. Маара смотрела на брата и сокрушенно вспоминала ту ночь, одну-единственную ночь, которая так на него повлияла. Хотя сам он и не мог вспомнить о той ночи.

Посланный к Фелис вернулся и сообщил, что разбудил ее и что она подтвердила, что подбросила до города двоих парней, потому что ей все равно нужно было лететь в Хелопс. Платить они ей ничего не платили. Стражники, не слишком внимательно обыскивая мешки, перевязь с монетами обнаружили, но посчитали ее каким-то дикарским амулетом и небрежно швырнули обратно.

Юба немного, не слишком утруждая себя, поразмышлял над этим заковыристым случаем. Фелис подбросила двоих оборванцев… Что ж, насколько он знал Фелис — он летал с нею иной раз по служебным делам, — такое вполне возможно. Хотя, конечно, возможно и иное… Докапываться до истины? К чему? Истина ради истины — от нее зачастую больше вреда, нежели проку.

В конце концов он велел снять с рук задержанных веревки и отвести их в казармы рабов. И растирающих затекшие запястья Маару и Данна отправили в жилища основной местной рабочей силы. Махонди и рождены для того, чтобы служить Хадрону. Так «всегда» было и пребудет вовеки. Сразу на работу их не выгнали, несколько дней откармливали, чтобы хоть чуть-чуть на людей стали похожи. Потом начали поручать легкую работу. Рабы мели улицы, таскали паланкины с восседающими в них хадронами, толкали сломанные небоходы, которые уже не могли летать, но еще исправно катались по улицам. Кормили рабов очень неплохо, работали они по двенадцать часов ежедневно, а один день в неделю отводился для физических упражнений, они боролись в большом зале, специально отведенном для этой цели. Спали мужчины и женщины в разных зданиях.

Поговорить Мааре и Данну удавалось редко, ибо приставленные к рабам стражи отнюдь не поощряли контакты между ними.

Места, откуда родом были Маара и Данн, упоминались здешними жителями с презрением, маскировавшим опасение, что подобное может случиться и с Хадроном. Слово «юг» считалось чуть ли не ругательным. «Там, у них», «в пыльных пустынях…» Да и в Маджаб, кроме как в служебные командировки, никто из Хелопса не ездил. А махонди — они же низшая раса. Рабы и слуги…

Кое о чем в Хадроне лишь шептались. Никто не жил в двадцати пяти мрачных громадах административного центра, хотя беглые рабы, преступники и тайком проходящие через город беженцы не боялись проникать туда. Во времена, когда город страдал от наплыва населения, жили там нелегально и обычные граждане, но сейчас Хелопс пустел, народ потихоньку перебирался на север, боясь наступления засухи. Множество домов стояло незанятыми, численность населения уменьшилась до одной десятой прежнего количества жителей. Воду не рационировали, но за небрежное с ней обращение наказывали. Пищи хватало, но такого изобилия, как прежде, не наблюдалось.

На улицах во время работы Маара наблюдала и размышляла. Прежде всего деревья. Вялые, иные уже засыхали. Были и мертвые. В бассейнах уличных фонтанов ветер шелестел мусором, рабы усердно вычищали эти импровизированные помойки.

Разумеется, не все рабы были махонди, ряды их пополняли все попавшиеся в городе беженцы, независимо от того, к какому народу они принадлежали. Да и махонди не все происходили из Рустама, некоторые жили дальше на юге, иные вспоминали об утраченных богатствах и высоких постах.

Маара пребывала в постоянном напряжении, которое становилось особенно нестерпимым, когда подходил час ежевечернего омовения. Рабы окружали лохани с водой, мылись под бдительным присмотром стражников. Большинство из них полностью обнажались, сдирая с себя одежду для стирки, но Маара лишь мыла ноги, задирая длинную рубаху, а затем спускала ее с плеч так, чтобы не показать никому пояс, и мылась сверху. Стражники обратили на это внимание, что-то заподозрили, хотя грудь ее по-прежнему, как ей казалось, оставалась мальчишеской. Однажды наконец произошло неминуемое. Когда Маара управлялась с подолом, один из стражников решил ей «помочь» и решительным жестом задрал рубаху. Все присутствующие сначала ахнули, затем в зале дружно грохнули громовые раскаты хохота. Послышались первые комментарии, а Маара, и часа не прошло, оказалась вместе со своим мешком в другом конце города, не успев даже оповестить Данна, рысившего в это время при портшезе какого-то важного хадрона. Охрана сдала Маару надзирательнице женского корпуса, которая, к немалому удивлению Маары, оказалась махонди. Об этом стражи сообщили пленнице еще по дороге. Представ перед этой женщиной, Маара сначала подумала, что над ней подшутили. Махонди, как ей хорошо было известно, — народ стройный, худой, а эта женщина оказалась весьма в теле, и ноги ее, покоившиеся на стоявшей перед креслом скамеечке, также худобой не отличались. Тут Маара впервые подумала, что, возможно, худоба махонди объяснялась в первую очередь недостатком пищи, скудным питанием. Следовательно, ее соплеменники могут быть такими же толстыми, как и хадроны. При этой мысли Мааре почему-то стало не по себе.

Маара стояла перед женщиной, а та рассматривала ее, подперши голову рукой, на пальцах которой сверкали металлические перстни и кольца с камушками и без камушков. Тело ее чувствовало себя удобно в просторном чистом платье из хлопковой ткани, белом с черными колечками полос вокруг рукавов. На шее у женщины болталось несколько ниток ожерелий, в черных, тщательно расчесанных волосах красовался алый цветок. Запах от нее исходил какой-то тяжелый, сонный.

Звали эту женщину Ида, и от нее зависела судьба Маары.

Маара не знала, что ей думать о своей теперешней начальнице, но исходившая от Иды свежесть, чистота ее одежды, цветочный запах… — от всего этого хотелось зарыдать. Как она хотела бы жить в таких условиях… Неожиданно для самой себя Маара услышала, что губы ее шепчут:

— Ты жестокая?

Глаза Иды расширились, снова сузились, губы раздвинулись в улыбке. Наверное, это должно было показать Мааре, сколь глуп ее вопрос.

— Зависит от обстоятельств, — ответила Ида, разглядывая свое новое приобретение: тощая, хрупкая девица, плоская, с громадными голодными глазами, костлявая до невозможности.

— Расскажи о себе, — велела Ида, смахивая с подола платья какую-то пылинку. Пыль, конечно, и в этом помещении можно было отыскать, но уж очень тщательно пришлось бы выискивать.

Маара вздохнула. Хотелось сесть, потому что рассказывать придется долго, но Ида сесть ей не предложила. Маара начала с момента, когда их с братом допрашивал тот злой дядька, таким и оставшийся в ее памяти. Ида сразу же насторожилась, слушала внимательно, не перебивая. Маара рассказала все и о бегстве, и о Горде, и о тех, кто доставил ее и Данна в скальную деревню, и о Дэйме… Тут наконец Ида перебила ее:

— Тебя зовут Маро?

— Нет, Маара.

Ида прищурилась, явно не доверяя ответу и не скрывая этого.

— Ты расскажешь нам все. Мы хотим знать, что там произошло. У нас есть родственники в Рустаме. Может быть, и ты мне родня… Мы это выясним. А пока что надо тобой заняться. Привести в нормальный вид. Выпьешь микстурку — заснешь. Проснешься — поешь и опять заснешь. Так и будешь есть да спать, пока в себя не придешь. Пусть хоть что-то между кожей и костями нарастет.

Маара считала, что она уже и так поправилась, но, глянув вниз, увидела пальцы рук и ступни ног… Как у паука. Мысль о сне… что может быть прекраснее! В бараке с молодыми рабами, все время боясь разоблачения, да к тому же еще беспокоясь о Данне, как следует не выспишься. Она ждала от Данна какой-нибудь глупости, нового побега, драки, чего-нибудь еще…

— Мой брат… — начала Маара. — Мой брат Данн…

Ида слегка повела рукой.

— Ни о чем не беспокойся. Я займусь и твоим братом. А главное, займусь твоей историей. А пока отложим разговор.

Она хлопнула в ладоши. Вошла молодая женщина, остановилась у двери.

— Кайра, отведи Маару в дом здоровья, скажи Орфне, что я велела полечить ее сном. Питание усиленное. Пять дней, думаю, достаточно.

Кайра вывела Маару во двор, где в куче растений, от которой исходил терпкий аромат, ковырялись, сортируя их, молодые женщины, непрерывно тараторя и смеясь. Все враз с любопытством уставились на Маару, но Кайра сказала:

— Потом, потом. Она спать идет.

По жарким пыльным проулкам они подошли к значительной величины зданию, где Кайра передала Маару, повторив указания Иды, еще одной молодой женщине, Орфне, и удалилась.

Орфна, тоже крупная, плотная, как и Ида, пышущая здоровьем, чистая, с цветами в волосах, повернулась к Мааре.

— Ты действительно с далекого юга? Там и вправду так плохо? Впрочем, по тебе видно, можешь не рассказывать. — Она обошла Маару, прикоснулась к ее щетке волос, провела по плечам, по рукам. — Надо тебя слегка почистить.

Маара не считала себя грязной, но Орфна усадила ее, срезала ногти на руках и ногах, очистила наждачным камнем подошвы, выковыряла серные пробки из ушей, проверила глаза, закапала в них какую-то жидкость, поахала над расшатанными зубами, растерла руки и ноги каким-то маслом. Затем заставила Маару выпить какой-то микстуры и отвела в комнату с двумя кроватями.

— Когда проснешься, будешь совсем иначе себя чувствовать, вот увидишь.

С этими словами она оставила Маару, и та, едва улегшись, заснула.

Проснувшись, она увидела рядом фрукты, сласти и тот же напиток. Она засыпала и просыпалась, однажды увидела как будто в полусне Кайру.

— Я тебе сейчас сделаю массажик, и ты снова заснешь, — сказала Кайра.

— Нет-нет, не надо массажик, — испугалась Маара, думая о спрятанном золоте.

— Ну, как хочешь. Я тут за тобой последила. Ты кричала: «Помогите!» и «Данн!». Данн — это кто?

— Мой маленький брат, — ответила Маара и заплакала. Кайра позвала Орфну, и Маара увидела перед собой разом двух красивых женщин с округлыми телами, здоровых, цветущих. «Какая я безобразная, — подумала она. — И всегда такой останусь». И заплакала еще горше. Ее снова напоили микстурой и уложили.

В другой раз Маара проснулась ночью. В комнате горел фитилек масляного светильника, а на второй кровати спала Орфна.

И вот наконец однажды, проснувшись, она снова увидела обеих женщин, и Орфна сказала:

— Все, хватит тебе спать, не то заболеешь. Теперь мама Ида пусть с тобой занимается.

— Если мы рабы, все махонди, то почему тут все так хорошо и вы такие добрые? — спросила Маара.

Орфна обняла Маару, как ребенка.

— Все было еще лучше, поверь мне. Сейчас тяжелые времена.

— Но мы-то и вправду хороши, так ведь, Орфна? — рассмеялась Кайра.

Орфна взъерошила ежик волос на голове Маары и сказала, что ее непременно нужно искупать.

— Мы тебя вымоем в ванне.

Сначала Маара не поняла значения этого «мы», но потом испугалась. Они не должны узнать о спрятанных монетах! А может быть, довериться им… Попросить, чтобы хранили секрет… Нет, это, разумеется, ерунда. А ведь золото уже спасло их, и еще раз спасет, купит путь из Хелопса на север.

— Что с тобой? — заметила ее замешательство Орфна.

— Я хочу мыться сама.

— Ишь ты, какая стеснительная… Ладно, мойся сама.

В комнате с каменным полом стояло корыто, наполненное водой, не горячей, а просто очень теплой, выдержанной на солнце. Орфна положила на стул одежду и вышла. Дверь не запиралась. Маара быстро скинула платье, развязала жгут с монетами, сунула его под чистую одежду и влезла в воду, погрузилась в нее по самый подбородок. Вошла Орфна с мылом.

— Я только мыло принесла. Уже ухожу.

Она, однако, окинула одобрительным взглядом плечи Маары.

— Неплохо поправилась, — похвалила Орфна и вышла.

Вода остыла, и Маара вылезла, снова обвязалась своим денежным поясом, накинула новую одежду — свободное белое платье вроде тех, что носили Кайра и Орфна. Она вышла из ванной. Орфна обняла и поцеловала ее, сообщила, что пора и к маме Иде.

Снова Кайра повела Маару по проулкам и через двор, опять Ида сидела, поставив ноги на подставку, на этот раз обмахиваясь веером, сделанным из птичьих перьев. Маара подумала о птицах и отметила, что не видела в Хелопсе ни одной птицы.

Ида внимательно осмотрела Маару, не прекращая обмахиваться, кивнула.

— Неплохо. Пришла в себя? Тебя не узнать. Теперь хоть лицо появилось. — Она сняла ступни со скамеечки, поднялась на ноги. — Пора предъявить тебя хадронам. Но ты не бойся, ты еще недостаточно похорошела, чтобы им понравиться. Лучше сейчас, чем потом. Показать надо — положено. Больше о тебе не вспомнят. Надеюсь, во всяком случае.

Она накинула на голову Маары белый платок и за руку повела ее к выходу. Маара подумала, что действительно как будто пришла в себя после очень долгого периода какого-то приглушенного полуосознанного существования. Она улыбнулась, готовая рассказать все, что знала.

— Пожалуй, в скальной деревне я все эти годы не чувствовала себя сама собой, — сказала она, но Ида засмеялась и подтолкнула девушку к двери.

— Потом, позже расскажешь, а мы все послушаем.

Выйдя, они оказались перед одним из паланкинов, которые Мааре с Данном еще недавно приходилось таскать по городу на своем горбу. Ида сразу уселась на сиденье, потянув за собой задержавшуюся Маару, представлявшую, как вес ее сейчас распределится по плечам двух худосочных носильщиков. Один из рабов ее узнал и мрачно отвел глаза. Рабы вынесли паланкин через проулок на широкую улицу, обсаженную цветущим кустарником, и Мааре показалось, что цветы взывают о помощи, жаждут дождя. Затем они оказались в большом саду, ухоженном и обильно политом. За большим домом, к которому они приблизились, начиналась обширная лужайка, засеянная какой-то травой, от нее исходил неприятный одуряющий запах.

— Это мы использовали для твоего сна, — показала Ида на лужайку. — Но злоупотреблять им опасно, можно превратиться в такое вот животное. — Она кивнула в сторону нескольких рабов с бессмысленными остекленевшими глазами.

Дом окружала веранда, на которой скучало полдюжины мужчин, вооруженных чем-то похожим на палки. Они грозно направили эти палки на паланкин.

— Не бойся, — успокоила Маару Ида. — Тут все не работает, и оружие их тоже. А если вдруг сработает, они сами испугаются еще больше нас.

Они вышли из паланкина, и носильщики сразу же свалились в сторонке и заснули. Прошли мимо охраны, оказались в большой затененной ставнями комнате, где вдоль стен на мягких подушках расположились толстяки в разноцветных просторных одеждах. Такого жирного безобразия Маара и представить себе не могла. Собравшиеся напоминали ей драконов — и еще кого-то. Да, действительно, они сильно смахивали на скальных людей: такие же шапки светлых волос, угадывались и схожие черты. Все они что-то курили или жевали, почти как Мишка или Мишкита — когда им было что жевать.

Ида вывела Маару в центр комнаты, поклонилась собравшимся, хлопнула в ладоши, снова поклонилась. Некоторые из присутствующих повернулись в ее сторону.

— Господа! — провозгласила Ида. — Новая девушка, прошу вас.

Взгляды присутствующих обратились на Маару. Эта безволосая жердь не вызвала энтузиазма ни у одного из них, к тому же в этот момент четверо рабов внесли в зал два больших блюда с какой-то горячей пряно пахнущей пищей, и Ида потащила Маару прочь.

— Вот и все. Им положено предъявлять каждую новоприбывшую. А потом, когда ты похорошеешь и волосы отрастут, они тебя уж не увидят.

Тем же путем они вернулись обратно, Ида отвела Маару в комнату с одной кроватью.

— Отдохни пока. Не надо перенапрягаться после лечения.

Когда Маара поднялась, она нашла Иду на прежнем месте, уныло созерцающей свои изящные ножки. Увидев Маару, Ида улыбнулась и предложила ей сесть рядом.

— Итак, что ты видела?

Маара улыбнулась сквозь слезы, невольно выступившие на глазах от этого простого, знакомого с детства вопроса. В памяти всплыли Дэйма, родители…

— Махонди — рабы, но они всем тут управляют, а их господа ничего не понимают, потому что ленивы и все время жуют мак.

— Прелестно. Наблюдательная девочка. Но слишком поспешно делаешь выводы. Вовсе не всем мы тут управляем. И не можем помешать им использовать наших девушек. И парней, кстати, тоже. — Маара недоуменно уставилась на Иду. — Что, никогда о таком не слыхала?

— Мужчина с мужчиной? — Маара помотала головой. — Как же так… — Она сразу подумала, что Данну угрожает опасность.

— Что еще видела, Маара?

— Хелопс пустеет. И поэтому нужны рабы, ведь работать некому. И скоро Хелопсу конец. — В голосе ее вместо злорадства ощущалась печаль.

— Но они утверждают, что Хадрон простоит еще тысячу лет.

— Ерунда.

— Пищи хватает. Своя растет. Хранилища полны, молочные животные дают молоко, север поставляет продукты за мак и коноплю.

Маара молчала, и Ида подбодрила ее:

— Так что же ты видела?

— Видела, что детей нету. Детей совсем не видела.

— Детей ожидают от наших рабынь, но они очень редко беременеют.

— А местные?

— Их женщины беременеют еще реже.

— Что-то с ними не так?

— Похоже, что и с нами что-то не так. Сейчас со всем что-то не так.

У Маары в памяти всплыли давние беседы с Дэймой.

— Но ведь каждая женщина рождается со всеми положенными ей яйцами. И в каждом мужчине хватает семени на весь Хелопс.

— О-о, какая ты у нас грамотная. Откуда ты это знаешь?

— Дэйма рассказывала. Она из Рустама.

— Она хранительница памяти?

— Я не знаю, что это такое.

— Это человек, который запоминает все, что знает семья.

— Может быть. Похоже, что так.

— Мы много забыли. Многое потеряли. Что она еще тебе говорила?

— Что бывает каждый месяц время, когда можно безопасно… ну…

— Говори, говори, не стесняйся.

— Хотела бы я пойти в школу, учиться…

— Мне сдается, что ты кое о чем знаешь больше, чем мы. А с семенем нашим что-то случилось, уж с мужским ли, с женским — кто знает…

— Но ведь лучше не рожать детей, когда времена такие… тяжелые.

— Здесь вовсе не плохая обстановка, — возразила Ида. Она вздохнула, опустила ноги на пол, снова задрала их на табуреточку. — Маара, роди мне ребеночка, когда поправишься. — Она как будто чуть не заплакала, увидев реакцию Маары. — Нет? Почему? Я стану и за тобой присматривать, и за ребенком, ни в чем не будете нуждаться.

— Я насмотрелась на детей, я видела, как они умирают, большие и маленькие.

— Но у нас здесь пищи на долгие годы! Я так хочу ребенка! Но у меня не получается. Сколько раз беременела, и каждый раз теряла. — Она заплакала. Крупные слезы стекали по накрашенным ресницам, нарумяненным щекам, падали на чистое платье, оставляя пятнышки. — Ты не представляешь, что это такое, страстно хотеть ребенка, зачать — и потерять его.

— Кроме того, я такая уродина, что на меня никто и смотреть не пожелает. — Мааре хотелось, чтобы это прозвучало шуткой, но получилось ожесточенно, лицо ее страдальчески сморщилось. Вокруг столько привлекательных женщин с пышными выростами на груди, а у нее…

— Ой, Маара, перестань! Ты меняешься на глазах. Мы еще об этом поговорим. Кайра пробовала, но никак не может зачать.

Маара вдруг подумала, что никогда не видела такого несчастного создания. Много она видела отчаяния на лицах, встречала людей до смерти перепуганных, взбудораженных, но такой печати горя припомнить не смогла. А ведь у этой женщины вдосталь воды и пищи, всегда наготове чистая одежда, удобные помещения для отдыха… И собой она хороша… Чего еще желать?

— Пора тебя представить нашим девушкам, — резко сменила тему Ида. — Они умирают от любопытства. Много можешь с ними не болтать, тебе еще придется подробно рассказать все нам завтра.

И почти тут же Маара оказалась в центре внимания букета красавиц, улыбающаяся, но втихомолку страдающая из-за своей безобразности. Ее приобщили к приготовлению творога, засыпали вопросами, но ответов не понимали. Они выросли в Хелопсе, с трудностями не встречались. Чашка воды на день — этого им не понять. Ничего, кроме желтого корня да лепешек из муки хлебного плода на столе в течение месяцев и целых лет, — такое они считали явным преувеличением. Не мыться — как это так, для мытья вода всегда имеется! Они улыбались Мааре, обхаживали ее, как глупое дитя или мелкого беспомощного зверька.

Маара попросила Иду разрешить ей спать одной, желая избежать шумного общества молодых женщин, их беспрестанных поцелуев, объятий, похлопываний и поглаживаний. Она к такому не привыкла. Ида пожала плечами и согласилась.

— Я, правда, не понимаю, как можно спать в одиночку. Места у нас, однако, хватает, так что будь по-твоему.

У самой Иды в спальне стояли две кровати, и всегда кто-то из женщин ночевал с ней, чаще всего Кайра.

На следующий день Ида привела Маару в большое помещение, где их поджидали несколько человек. Она узнала Кайру и Орфну, увидела и судью Юбу, который глянул на нее несколько насмешливо и дружески улыбнулся. Заседание открыла пожилая худощавая женщина высокого роста, спросившая ее:

— Итак, что ты видела, Маара?

Понимая, что вопрос относится не к виденному ею в Хелопсе, Маара снова начала со сцены допроса в Рустаме. Ей казалось, что повествование занимает слишком много времени, и она начала сокращать рассказ, однако эта женщина, которую звали Кандас, сказала:

— Нет-нет, рассказывай все, самые мелкие подробности. Спешить некуда, мы продолжим завтра.

И Маара рассказывала, вспоминая подробности, припоминая даже то, о чем, казалось, прочно забыла: как стягивается иссушенная кожа, как молочницы вылизывают землю, чтобы подцепить с нее опавшие семена давно съеденной сухой травы, как тяжко дышат, широко разевая рты, иссохшие от жажды люди. Рассказывая о руинах древних городов в холмах возле скальной деревни, она вдруг вспомнила цветное изображение на одной из стен позднего города. На голове той особы — не понять, мужчину изобразил художник или женщину — красовался сложный головной убор. Теперь она поняла, что не головной убор видела на изображении, а сложную прическу из кос, уложенных короной. Женщина, увенчанная такой прической, сидела напротив нее, в том же помещении. Звали ее Лариса. Маара вслушивалась в имена и старалась уяснить характер отношений между присутствующими. Рядом с Юбой несколько увядшая спокойная женщина по имени Дромас. Они сидят, держась за руки. Молодой человек с живыми глазами и бодрой улыбкой — их сын Мерикс. Два солидных господина средних лет, Йан и Йон — сыновья Кандас. Из беззаботных хохотушек, толкущихся во дворе, здесь присутствовала лишь Лариса. Почему только она? Почему именно она? Еще с полдюжины присутствующих сидели тихо и ни разу не раскрыли рта.

Маара все еще рассказывала о руинах городов:

— Мне повезло, я жила там, где древние говорили со мной. Если бы рядом оказался тот страшный город, на который мы натолкнулись в горах возле Хелопса, я ничего бы не узнала о его прежних обитателях. — Подгоняемая старым, давно знакомым порывом, она спросила: — Можно, я буду ходить в школу?

— Конечно, — тут же ответила Кандас. — Но сначала подробно разберемся с твоей историей. Не часто приходится общаться со свидетелями того, что происходит на юге. Мы должны составить картину происходящего, должны запечатлеть ее, чтобы передать следующим, тем, кто моложе. Хранителям памяти. Продолжай, Маара.

И Маара продолжила рассказ. Уже стемнело, когда Кандас прервала ее:

— На сегодня достаточно.

Маара оказалась одна в отдельной комнате. Никогда в жизни еще ей не приходилось спать одной, и ее переполнило ощущение свободы, граничащее с ликованием. Комната невелика. Низкая кровать, горит светильник, у кровати кувшин с водой и чашка — но много ли человеку для счастья нужно?

На следующее утро Мааре предложили присоединиться к женщинам во дворе, но она попросилась к Орфне в дом здоровья, учиться целительству и узнавать о травах. Главное же — Орфна лучилась бодростью, внушая ее окружающим, заражая ею. Маара тайком мечтала стать похожей на эту жизнерадостную красавицу.

Вечером ее пригласили продолжить рассказ. В том же помещении собрались те же люди. Маара рассказала о приключениях в дороге, в горах над Хелопсом, закончив тем, как они купались и стирали грязную одежду в питьевых источниках. Юба нахмурился, вздохнул и махнул рукой. Все, забудем, говорил его жест. Инцидент, однако, не забыли. Анекдот с двумя рабами, загадившими городские пруды и оставшимися безнаказанными, получил огласку, и Юба спешно издал циркуляр о том, что впредь нарушителям будут грозить страшные кары вплоть до смертной казни.

— Мы тебя выслушали, Маара, — сказала Кандас. — О чем ты хотела бы спросить?

— Когда обнаружилось, что я женщина, меня доставили сюда, потому что всех женщин проверяют. Но потом вы узнали, что я вам родня. Но ведь Данн тоже состоит в родстве, а он по-прежнему с остальными. — Это звучало упреком, несмотря на тихий голос и скромный, даже робкий тон Маары.

— Сбежал твой Данн. И мы его не можем найти.

Маара ахнула. Вспомнилось, как ужасно она переживала, когда брат сбежал из скальной деревни.

— Мы его ищем, — сказал Мерикс. — Рабы говорят, что он собирался на север.

Маара не верила, что Данн мог убежать без нее. Конечно же, он где-то прячется. Может быть, в башнях центральных кварталов. Каково ему сейчас? У нее здесь вдосталь пищи и воды, чистота и уют, ее лелеют и балуют, а он?

Она спросила:

— Махонди контролируют запасы и производство пищи, так?

— Так. — Мерикс слегка склонил голову. — Перед тобой комиссар по пищевому довольствию собственной персоной.

— И армия, полиция, охрана?

— Тоже, — кивнул Юба.

— Но хадроны контролируют воду?

— Да, — сказала Кандас.

— Или воображают, что контролируют? — потребовала уточнения Маара.

Кандас и Юба переглянулись. Юба слегка кивнул и пробормотал негромко:

— Можно и так сказать. Но очень важно, чтобы они и далее пребывали в этом заблуждении.

— Понятно.

Юба подался в сторону Маары и произнес:

— Маара, мы хотим попросить тебя заняться очень важным для всех нас вопросом. Нужно заняться маком и коноплей. — На ее лице отразилось такое разочарование, что все заулыбались. — Вспомни, что ты видела, когда тебя показывали хадронам, и ты поймешь, насколько это важно. Маара задумалась.

— Главное различие между нами и хадронами в том, что они потребляют мак и коноплю, а мы нет, — подсказал Мерикс. Маара кивнула, а Мерикс повернулся к Иде и повторил: — Махонди не употребляют этих растений.

Все присутствующие тоже повернулись к Иде, которая заерзала и нервно улыбнулась.

— А ты, Кайра, показываешь дурной пример, — не по возрасту сурово отчеканил Мерикс.

— И всего-то попробовала разок-другой, — огрызнулась Кайра, стрельнув в него взглядом исподлобья.

— Больше не пробуй, — отрезала Кандас.

Ида не смогла сдержать слез, вскочила и выбежала из помещения. Веер свисал с ее руки, как сломанное крыло. Кайра сидела надувшись и глядя в пол перед собой. Не похоже, что она ощущала себя виноватой.

На следующий день Маара вышла во двор к женщинам, занимающимся растениями, принялась расспрашивать о маке и конопле, но, к ее удивлению, не получила толковых ответов. Понимала ее лишь Лариса, и Маара сообразила, почему именно ее ввели в общину. Эта женщина наблюдала, размышляла, делала выводы. Люди, задающие вопросы, понимающие, способные отвечать на вопросы, заданные им самим, всегда остро необходимы в любой организации, в любом обществе.

Маара понимала, что к ней еще присматриваются, что ее испытывают. Юба, затем Мерикс и еще раз Мерикс вывозили ее на делянки мака и конопли, посещали с нею амбары, в которых работники, мужчины и женщины, добывали из мака млечный сок, сушили его, скатывали в клейкие шарики, готовые к воскурению; сушили коноплю, молотили ее и фасовали в мешки. Мааре дали отведать мака. Она понимала, что это тоже проверка: сможет ли она воздержаться от зелья, даже испробовав его. И действительно, когда перед глазами поплыли видения, она вообразила, что жить не сможет без этого наркотика. Но, протрезвев, Маара жутко испугалась и поклялась никогда более не прикасаться к этой отраве. Отведала она и конопли, но впечатление оказалось гораздо слабее. И ее испытывали еще не раз: рабочие, Ида и сам Мерикс, с видом уже несколько виноватым. Когда ей предлагали наркотик Юба и Кандас, Маара уже улыбалась наивности этого способа проверки. После этого ей сказали, что с маком и коноплей она уже достаточно поработала.

Маара старалась больше времени проводить с Орфной, с Ларисой, избегая общества Иды. Иногда ее приглашали в комнату заседаний и расспрашивали снова и снова. Особенно интересовал всех вопрос воспроизводства. Что Маара узнала от Дэймы? Махонди чрезвычайно беспокоила низкая рождаемость. Что говорила Дэйма о циклах?

— Нет-нет, Маара, попытайся вспомнить точные ее слова.

Маара морщила лоб, напрягала память.

— «Послушай старуху, Маара, — цитировала она Дэйму по памяти, подражая ее интонациям. — Жила однажды на свете девушка, очень похожая на тебя, И полюбила она юношу, как и ты когда-нибудь полюбишь, как пора подойдет. Умолял он ее лечь с ним, и не устояла она, но о циклах и думать забыла. И понесла она от него. Юноша обвинил ее, сказал, что каждая женщина должна точно знать свой цикл, и когда кровь течет, и какие дни безопасны. И дошел случай до суда, и судья с юношей согласился и сказал, что первый долг каждой женщины перед собой и перед обществом — знать свой цикл».

Юба встрепенулся.

— Да-да, рустамский суд. Что-нибудь знаешь о работе суда в Рустаме, Маара? Законы страны?

Дромас дернула мужа за рукав.

— Юба, опомнись, ей же семь лет всего было, какие суды, какие законы!

— Ну, все равно, — не сдавался Юба. — Дэйма могла ей рассказать. Правда, Маара?

Но Маара молчала. Она горько жалела об утраченных возможностях. Как она относилась к Дэйме все эти годы? Добрая старая бабушка — хотя не так уж та была и стара, вовсе не древняя старуха — ухаживала за свалившимися ей на голову среди ночи детишками, растила их, любила их. Трудно жила, скудно питалась, никогда не жаловалась. Но когда-то Дэйма была важной особой при дворе предшественников родителей Маары, где тоже жила спокойно и мирно. Она так много знала — но Маара никогда не расспрашивала ее. Теперь она мертва, и все, что эта женщина знала, умерло вместе с ней.

— Однажды я спросила Дэйму, откуда ей известно о старых городах на холмах, и она ответила, что у махонди имеется много разных сведений из прошлого. Но не сказала откуда.

— К сожалению, не у всех махонди. Не у нас, — проворчала Кандас.

— А почему?

— Не забывай, мы уже давно рабы. Твоя семья ведь никогда не была в рабстве.

Маара сделала над собой усилие и спросила:

— Вы знаете, что случилось с моими родителями?

— Их убили в ту же ночь, когда спасли вас.

— Откуда вы знаете?

— Горда был здесь. Он и рассказал.

— Он жив? Где он?

— Он поднял восстание против Хадрона. Дурацкое восстание, непродуманное, неподготовленное. Его убили и людей его перебили.

— Это значит, что вы не знали о восстании… Нет, это невозможно. Вы знали, но не одобряли.

— Мы предпочитаем идти иным путем, — сказал Мерикс. — Менее шумным.

Маара думала о той ночи, о доброте Горды.

— Извините, — прошептала она. — Он ведь спас нам жизнь.

— Да, конечно, — вздохнула Кандас. И тут же, когда Маара совершенно этого не ожидала, спросила: — Как тебя зовут?

Ей казалось, что настоящее имя тут же всплывет на ее языке, здесь, среди друзей, на собрании общины, но лицо Горды всплыло перед нею. «Маара. Тебя зовут Маара…»

— Маара, — ответила она. Все закивали и заулыбались. — Но мое настоящее имя! Вы знаете его?

— Лучше тебе его не знать, — ответила Кандас. — Кто знает, что известно хадронам… Что они у Горды выведали, прежде чем убить его.

— Может быть, однажды я снова смогу вспомнить свое настоящее имя.

— Будем надеяться. У махонди неплохие шансы в один прекрасный день завладеть этой страной. Хотя и не все так думают.

Тем самым следующий ответ Маары на вопрос «Что ты видела?» упразднялся. «Я видела будущее, — думала она. — Но они мне не поверят».

Вместо этого она сказала:

— Я видела жука там, наверху. Они и в Хелопс забегают?

— Да, и мы их бьем, — ответил Мерикс. — Некоторые считают, что жуки живут в туннелях. Горда видел их там. Он использовал туннели как базу для восстания.

— Где он брал воду? — спросила Маара.

— Хороший вопрос, умница, — похвалил Мерикс. — Водоснабжение башен давно отрезано, но сочувствующие, жившие рядом, снабжали Горду водой.

— Может быть, Данн в башнях? Живет там кто-нибудь?

— Вряд ли, — сказала Кандас. Значит, вопрос о Данне они обсуждали.

— Если он там, то долго не протянет.

— Вы посылали туда рабов?

— Послушай, Маара, мы стараемся не привлекать к себе лишнего внимания, — тихо, но строго заговорил Мерикс. — Не забывай, что мы рабы. За проникновение в район башен грозит смертная казнь. Мы ведем себя тихо, облегчаем жизнь хадронам, за это нас и терпят.

— Не усложняй нам жизнь, Маара, — добавила Кандас. — Ты ведь туда собираешься, в башни? Оставь эти мысли, пожалуйста.

На этом встреча завершилась.


7

Маару можно было видеть с Мериксом на полях, с Юбой в суде, она помогала Кандас с организацией снабжения рабов продовольствием, часто проводила время с Орфной. Однажды Юба захватил ее с собой на инспекцию внешних постов, и они посетили тот участок, на котором Маару с Данном схватила городская стража. Как она и подозревала, офицер на посту оказался другом махонди, и все, о чем там говорилось, можно было понимать двояко.

— Эти хадроны, которые нам друзья, — обратилась Маара к Юбе на обратном пути, — чего они от нас ожидают?

— Хороший вопрос. Видишь ли, им стыдно… То есть молодым стыдно за своих дегенеративных вождей. Молодые надеются восстановить Хадрон таким, каким он был когда-то прежде. А был он, надо признать, процветающим и мудро управляемым государством. Сейчас в это трудно поверить. Хотя мы и стараемся направить течение событий по верному руслу.

Тем временем всех ожидало потрясающее известие: Кайра понесла! Отец ребенка — младший сын Кандас Йан. Все как-то повеселели, и женщины, и мужчины. Маара замечала это, общаясь с Юбой и Мериксом.

Кайра объявила радостную новость на собрании общины, где ее тут же принялись обнимать, целовать, поздравлять. Поздравляли и Йана, который как-то жался и мялся, как будто стесняясь.

Но вскоре случился выкидыш. Кайра заперлась в отдельной комнате, никого не хотела видеть, даже Иду, которая все время рыдала и так горевала, что озабоченная Орфна старалась не отходить от нее ни на шаг и ночевала в ее комнате.

Кайра пригласила к себе Маару, и та застала страдалицу сидящей у окна прохладной удобной комнаты и томно обмахивающейся небольшим изящным веером, уменьшенной копией веера Иды. Что-то не похоже было, что она особенно сильно переживала. Кайре вообще была свойственна свободная, даже несколько нагловатая манера поведения. К жизни в Хелопсе она относилась скептически, считая, что город обречен. Ребенка для Иды она согласилась родить в обмен на обещание той устроить ее отъезд на север — младенец должен был остаться с Идой. И она решила узнать у Маары все насчет путешествий, связанных с ними тягот и опасностей.

Чуть позже Ида тоже послала за Маарой и принялась умолять ее родить для нее ребеночка.

— Почему ты думаешь, что, если я рожу, то отдам тебе ребенка?

— Но ведь ему со мной будет лучше! Я создам ему такие условия! Подумай, Маара. Смотри-ка, ты уже вполне поправилась, отлично выглядишь.

У Маары действительно снова появилась грудь, но кровотечение все еще не восстановилось. Кандас проявляла к ней повышенное внимание и просила сообщить о появлении крови.

— И я сразу должна буду родить? — спросила ее Маара.

— Ты могла бы заметить, что мы никогда никого ни к чему не принуждаем.

— Но все хотели бы, чтобы я родила?

— Ты так говоришь, как будто это простое дело. Конечно, мы хотели бы, чтобы ты попыталась родить.

И вот очередное собрание общины. Кайра встала, собираясь заговорить.

Но Йан ее опередил.

— Кайра, прежде, чем ты начнешь, — нет. Я не хочу больше пытаться. У тебя сплошные выкидыши. И у Иды от меня все время выкидыши.

— И от меня тоже, — подхватил его брат. — Надеешься, ждешь, волнуешься — и опять неудача. Это тяжело переносить. Три наших девушки от меня выкинули.

— Больно вы оба мне нужны, — сказала Кайра. — Мне все эти неудачные беременности еще неприятней, чем вам, неужели не ясно. Я хочу напомнить о старом законе. Его никто не отменял.

Этот закон разрешал при общем взаимном согласии мужчинам иметь двух жен, а женщинам двух мужей. Закон этот приняли, когда заметно упала рождаемость и возросло число неудачных беременностей. Соображения нравственности откорректировались в угоду необходимости. Сначала это нововведение, казалось, подействовало, но затем выяснилось, что улучшение ситуации носило лишь временный характер. Закон вызывал много споров и в быту, и во властных сферах, но затем о нем практически забыли.

Оказалось, что Кайра влюбилась в Юбу и более не скрывала этого.

Юба, спокойно сидя рядом с женой, откашлялся, взял Дромас за руку.

— Не буду скрывать, Кайра, я весьма польщен твоим вниманием, но не забывай, что я тебе в дедушки гожусь.

— У тебя сын, Юба. А у сына твоего детей все еще нет. Мерикс здесь единственный молодой человек.

Мерикс неоднократно пытался зачать ребенка с разными женщинами, но ни одна из них от него не забеременела.

Уязвленная Дромас подавила эмоции, вела себя с достоинством.

— Мы с Юбой женаты уже двадцать лет, — сказала она, — но я не могу не согласиться, когда речь идет о возможности рождения ребенка. Как бы я жила дальше, если бы отказала? — Она улыбнулась, пытаясь шутить даже в такой напряженной обстановке. — Как бы я жила дальше, даже с Юбой?

— Дорогая, — пробормотал муж и поцеловал ее руку. Глаза Кайры наполнились слезами.

— Ты богаче любой из нас, молодых, — сказала она, обращаясь к Дромас. — Ни одна из нас не сможет сказать через двадцать лет, что она жила двадцать лет с мужем.

— И потому я согласна, — кивнула Дромас, не отнимая руку от губ и щеки Юбы. — Но хочу добавить, что начать совместную жизнь с ровесником в пору расцвета, в молодые годы, означает обеспечить себя неповторимыми впечатлениями до глубокой старости.

Кайра, обливаясь слезами, пропустила мимо ушей этот явный совет поискать партнера помоложе.

— Начните завтра, — вздохнула Дромас, укладывая обе руки ладонями книзу на колени.

Традиционно молодоженам выделяли помещение и предоставляли месяц, свободный от работ и всяческих общественных обязанностей.

— А почему месяц? — спросила Маара, вполне сознавая, что убивает мечту Кайры о месяце сладкой любви. — Ведь семя может достичь яйца лишь в течение недели в середине месячного цикла.

— Да, Кайра, неделя лучше, — подхватил Юба. — А если не получится с первого раза, можем повторить еще раз, позже. — Он тут же добавил, чтобы сгладить впечатление и смягчить гневно вспыхнувшую молодую женщину: — Знаешь, у меня столько дел, что отлучиться на месяц совершенно невозможно.

— С-сука ты! — шипела разъяренная Кайра Мааре, когда все расходились. — Сука, сука, сука, сука…

— Да брось ты! Не я, так кто-нибудь другой сказал бы то же самое, это ведь все знают.

— Но сказала-то ты! Сука, сука, сука…

Неделя любви — эти слова выпархивали из ротиков болтушек во дворе — началась сразу после серьезного разговора на собрании общины. А болтали много, ибо влюбленность, любовь — понятия давно умершие, живущие лишь в сказках да историях. Половые связи временные и даже постоянные — другое дело, но даже само слово «любовники» вышло из употребления. Партнеры — и только. Ничье сердце не разбивало сообщение партнера, что он (она) хотел бы (хотела бы) «перепихнуться» с кем-то еще. Во дворе целый день не стихала болтовня, обсуждались темы общие и самые интимные, предпочтения и антипатии, обсуждались особенности сложения, потребности — закрытых тем, пожалуй, не обнаружить. На высказывание типа: «Я после тебя займусь с этой (с этим)» — обычно следовал ответ: «Да и на здоровье». Как будто глубокие чувства — пожалуй, что вообще и всякие чувства — покинули этих женщин, как будто они заключили тайное соглашение ничего не желать, ни к чему не стремиться, не беспокоиться из-за этой странной штуки, из-за любви. А общаться только с женщинами — означает не знать страхов неудачной беременности, выкидыша, смерти младенца. Можно не задумываться о том, что ты бесплодна.

Однако когда рабыня с огородов родила ребенка и принесла его показать, сбежались все женщины двора, каждая стремилась подержать младенца, погладить, поцеловать, и разговоры об этом событии не утихали целую неделю.

В течение недели, которую Юба провел с Кайрой, Дромас по просьбе Кандас общалась с Маарой. Дромас — хранительница памяти, она запомнила каждое слово из изложенного Маарой, а теперь рассказывала ей то, что знала сама об истории Ифрика, прежде всего — Хадрона. Конечно, Дромас понимала, что таким образом ее хотят отвлечь от мыслей о муже, проводящем время в обществе молодой красавицы, и иногда вдруг замолкала, поднося руку к голове, поглаживая седеющие волосы, как будто упорядочивая беспокойные мысли.

Тогда Маара обращалась к ней с тихим вопросом:

— А дальше?

Долгая история Хадрона изобиловала событиями.

— На протяжении сотен лет… — повторила Дромас, и Маара облегченно вздохнула:

— Хорошо хоть, не тысяч.

Но Дромас, казалось, не поняла ее шутку. «Странно, — подумала Маара, — такая невежда, как я, спокойно воспринимает понятие "тысяча лет", а хранительница памяти как будто не слышит этих "тысяч", когда я их упоминаю».

История Хадрона началась с завоевания этой страны. Правившие ею махонди потерпели поражение. Победители выстроили в центре равнины комплекс из двадцати пяти башен, от которых на все четыре стороны убегали широкие прямые шоссе. Башни предназначались для проживания и деятельности правителей, законодателей, управляющих. Они, однако, под разными предлогами удалялись на денек или на недельку в служебную командировку, откуда всякими правдами и неправдами сбегали к себе в регионы. Тогда приняли закон, согласно которому все, включая главное лицо государства, обязаны были проживать в башнях, вокруг которых тем временем вырастали хаотические скопления бесформенных лачуг, сараев, навесов, палаток из жести, фанеры, досок, тряпья, глины, грязи. Четырьмя большими дорогами почти никто не пользовался, между поселениями-спутниками и сквозь них вились тропки, дорожки, проселки. Дикие выселки вскоре срослись, окружили центральные кварталы кольцом, широким поясом, город рос — преимущественно к востоку, ибо там с водой дело обстояло проще; временные постройки сменялись постоянными из камня и кирпича, дома окружали сады и цветники. Начальство, оставив башни, понастроило себе особняков. Через пятьдесят лет башни, задуманные как монумент мощи и достоинства, доминирующий над пустынной окрестностью, превратились в мрачный заброшенный остров, в котором эпизодически обитали лишь всякого рода беглецы и преступники, да люди, подыскивающие себе жилище. Этот каменный бастион превратился в пример неудачного градостроительного решения; из других стран приезжали специалисты, чтобы убедиться воочию, как не надо строить города.

И теперь Маара, стоя на веранде дома махонди, который когда-то принадлежал богатому хадрону, смотрела на мрачный обелиск центральной башни, на окружающие его маленькие, в сравнении с ним, но громадные, в сравнении с городской застройкой, башни центральных кварталов и думала, что она обещала не совать туда носа. Да, фактически пообещала. Не должна она ничего делать во вред тем, кто к ней так добр, кто ценит ее и доверяет ей. Но вдруг Данн прячется там, в этих башнях? Для него это так же страшно, как и то, что они претерпели вместе. Но нет, он, конечно же, ушел на север. Если бы не ушел, то давно бы вернулся за сестрой, в этом можно не сомневаться.

Снова Маара поехала с Юбой проверять посты. Опять они на том же посту, возле водоемов. Молодежи скучно здесь, на отшибе, визит начальства для них желанное развлечение. Вахту несут шестеро солдат и офицер, союзник махонди. Эти парни вовсе не так противны, как их старшие соплеменники. Они смахивают на скальных людей, Юба сказал, что хадроны — выходцы с юга. Скальники, даже изголодавшиеся, народ коренастый, довольно плотный, но эти откормленные, аж лоснятся желтоватой кожей. Они, однако, коротко обстрижены, вместо шапки соломенных волос сверкают на солнце золотистыми ежиками стрижек. Все гордятся военной выправкой и оружием, заостренными шестами да луками со стрелами. У главного длинная железяка, которую Юба проверил и, похвалив ее владельца, вернул ему. Называется железяка пулебросом, доставлена купцами с севера. Говорят, что смертельна для всякого врага, но поговаривают также, что оружие это чаще убивает не врага, а самого владельца, взрываясь у него в руках.

— Знаешь, что когда-то существовало оружие, стрелявшее далеко-далеко, в любую точку мира? — спрашивает ее Юба.

Маара борется со словом «мир». Весь мир… Что это? Юба замечает напряженное выражение ее лица, треплет по плечу.

— Потерпи, Маара, мы научим тебя всему, что знаем сами. Да ты и сама начинаешь многое видеть без нашей помощи. Но тебя ждет неизбежное разочарование. Ты увидишь, как мало мы знаем в сравнении с теми людьми, которые жили задолго до нас. Они назвали бы нас дикарями, и были бы правы.

Они стояли перед ржавой изгородью, глядя на утесы, с которых спустились Маара и Данн. Поросль кустарника на вершинах напомнила Мааре ее стрижку, хотя с помощью воды она уже могла усмирить свой ежик, прижать его к голове. Девушку одолевала печаль, и причиной была Кайра, проведшая неделю с этим мужчиной и забеременевшая. Беременность Кайры внесла беспокойство в души всех женщин. Кайра сидела с ними, углубленная в себя, умиротворенная — состояние для них немыслимое. Собственная печаль обострила восприятие Маары, она ощущала настроение Юбы. Этот сильный человек, о котором она часто думала: «Мой отец был таким», — человек, вырастивший сына, которого Маара часто мысленно примеряла к себе как партнера, как отца ее ребенка; этот человек, казавшийся столь уверенным в себе, столь невозмутимым, взирал на горную гряду глазами, полными слез.

— Когда Дромас забеременела, — произнес Юба, — я не отходил от нее, я во всем принимал участие. А сейчас я провел неделю с женщиной, которая теперь носит под сердцем моего ребенка, и меня не тянет к ней, я не желаю ее более видеть. Если бы я не прожил жизнь с Дромас, я был бы в состоянии сказать ей об этом открыто и безжалостно. Но, проведя рядом с Дромас двадцать лет…

Маара слушала это «…проведя рядом с Дромас двадцать лет…» как песню, басню, рассказ, как что-то внешнее, не затрагивающее глубин ее души. Она положила руку на плечо Юбы.

— Знаешь, Юба, с этим можно справиться.

— Как? — В его голосе слышалось раздражение. — Есть вещи, которых никому не дано изменить, исправить. Вы, молодые, воображаете, что можете сладить со всем на свете. Если бы! Дромас и я — мы одна личность, единая. А теперь я лежу ночью без сна и поневоле представляю себе эту девицу, Кайру. А ведь она даже не в моем вкусе. А что у нее в голове творится! Хитрое, наглое, беспринципное существо. Дромас удалилась от меня в соседнюю спальню. У меня такое чувство, как будто меня раздирают пополам.

Они чуть помолчали, не обращая внимания на молодых людей, усердно демонстрирующих инспектирующему начальству парадную лихость и бдительность.

Жаркий день, сухой сезон, на равнине злыми духами вздымаются и опадают пыльные вихри. Маара наблюдает за ленивым течением воды и замечает зловещие признаки пересыхания русла, готового разбиться на цепочку водных ям.

— Итак, Маара, какое ты видишь решение?

— От тебя рождаются дети. Ты это доказал. Если забеременеют еще две, три девушки… Может, и больше…

— Гм… Ты хочешь превратить меня в самца-производителя.

— Ну… А что иначе?

Последовавший за этим его взгляд заставил Маару вскрикнуть.

— Нет-нет! Я вовсе об этом не думала. Я уродина, я понимаю…

Она чувствовала, что этот добрейший человек ударил ее, ткнул в больное место. И в то же время где-то в глубине души убеждала себя: «Я уже не такая костлявая… и волосы отрастают…» Ее глаза тоже налились слезами. Юба почувствовал укол совести и принялся ее утешать, только причинив дополнительную боль.

— Маара, будь терпеливей. Ты уже гораздо лучше выглядишь. И не вбивай себе в голову глупости, ты очень привлекательная девушка. Боюсь, как бы хадроны на тебя не обратили внимания… В общем, чего ты ждешь от меня согласно своему мудрому плану?

— Ну… Я уже не от одной нашей женщины слышала… Они завидуют Кайре. На следующей встрече общины тебе нужно самому это предложить. Ида, конечно, жаждет…

— Ох, и Ида…

— Она уже просила меня родить ей ребенка, когда начнутся кровотечения. Но нет, нет! — воскликнула Маара, уловив его вопросительный взгляд. — Это слишком ужасно… Умирающие дети… Ничего нет страшнее…

Она с удивлением вспомнила, что в скальной деревне смерть младенцев и детей не производила на нее такого ужасающего впечатления. Когда умер ребенок во время похода, она совершенно не переживала. Какой-то защитный механизм не давал сознанию воспринимать весь ужас происходившего. Теперь же все эти смерти проходили перед ее внутренним взором. Рождение, надежды — и конец. Каменные лица матерей, озлобление отцов, долбящих маленькие могилки в камне или выставляющих трупики на съедение хищникам.

Юба обнял Маару, она прижалась к нему и зарыдала, изливая все невыплаканные слезы. Он же печально думал, что этой девушке никогда не понять его печали по Дромас.

Кайра потребовала созвать сход общины, и, когда все стали собираться, она ворвалась в комнату и принялась расхаживать, почти бегать, кусая губы и размахивая руками.

— Присядь, успокойся, еще не все пришли, — обратилась к ней Кандас.

Но Кайра оказалась не в состоянии переносить ожидание неподвижно.

— Перед нами серьезные проблемы, требующие решения, — сказала Кандас.

— Да, конечно, а моя, значит, несерьезная! — взвилась Кайра.

Вошли Мерикс и Маара. Они вернулись после обхода складов продовольствия. Вплыла Ида, уселась, вздыхая и обмахиваясь веером, сразу привлекшим всеобщее внимание, ибо был он сделан из перьев птицы, давно вымершей или мигрировавшей на север. Взмахи веера вместе со вздохами оттеняли ее скорбный настрой. Изящно двигалось пухлое запястье, пощелкивал веер, мелькали пестрые перья… Ида молчала, но все видели, что она чувствует себя преданной: Кайра заявляла во всеуслышание, что хочет оставить ребенка себе.

— Успокойся, наконец, — воззвал Юба к Кайре, маршировавшей по залу и хищно поглядывавшей на Иду.

Она села, потому что это сказал он. Он велел — она послушалась. Эта деталь вписывалась в ее план.

— Я прошу разрешения выйти замуж за Юбу, — выпалила Кайра.

— Без глупостей не можешь? — иронически глянула на нее Кандас. — С чего бы это Юбе на тебе жениться?

Юба молча сидел рядом с Дромас, которая несколько напряженно, но спокойно улыбнулась.

— Ты, Кайра, только о себе и думаешь, — продолжила Кандас. — А вот Юба… — И она огласила план, согласно которому Юба должен попытаться оплодотворить еще четырех девушек. Девушек, которые не просто соглашались на эту процедуру, но страстно ее жаждали.

Кайра разразилась рыданиями, взметнулась с места. К ней бросилась Орфна, усадила, принялась успокаивать. К Орфне присоединилась Лариса.

— Кайра, тебе лучше побыть у меня. Я присмотрю за тобой, вот увидишь, все будет хорошо.

— Почему она меня так ненавидит? — печально возвела очи к небесам Ида.

— Потому что ты не Юба, — бросила Кандас. — Ида, отвлекись от личного, у нас серьезные проблемы. — И как бы между прочим добавила: — Женщины, имеющие виды на Юбу, пусть сами договорятся между собой, когда и как.

Ориентируясь на тон Кандас, Ида подтянулась, и даже веер замер у нее на коленях. Маара почувствовала, что за мягкостью Кандас скрывается железная воля.

Мерикс перешел к изложению текущих проблем. Закончив, он поднялся и пригласил с собою Маару. Обычно та просто следовала за ним, но в этот раз она перед тем, как подняться с места, вопросительно глянула на Кандас. Кандас кивнула, и Маара спиной ощутила холодный взгляд.

— Маара, я хочу тебя кое о чем попросить, — задержал ее Мерикс. — Не сердись, послушай. Тебе лучше выходить в город в мужской одежде. Скажем, в моей.

Он сунул ей в руку шапчонку, вроде тех, что носили мужчины-рабы. Маара отвернулась. Волосы ее отрастали, начинали уже выглядеть прилично, она ими даже гордилась, и тут… Мерикс мягко взял девушку за руку, повернул лицом к себе.

— Маара, я не хочу… мы не хотим, чтобы хадроны обратили на тебя внимание. Ты часто выходишь, тебя видят, мало ли что…

Она кивнула. Он отпустил ее руку и отвел к себе в комнату. Там Мерикс отвернулся, а Маара сняла свое розовое платье и натянула куртку и свободного покроя штаны. Мерикс повернулся к ней, засмеялся.

— Ну, я бы тебя узнал, но только потому, что давно знаю. — Заметно было, что ему понравился новый облик Маары. — Теперь тебе можно обращаться к моему родителю.

Маара чуть не сказала: «Нет, нет, тогда уж лучше к тебе…» — но подумала о том, какая она некрасивая, и промолчала.

— А как бы ты отнеслась к моей особе в этой роли? — несколько иронически добавил Мерикс. — Увы! Отцом новых детей станет мой отец, а не я. От меня никто такого подвига не ожидает.

Маара подошла к юноше, положила руки ему на плечи.

— Мерикс, у меня еще не возобновилось кровотечение.

— Маара, дорогая… Что ж, посмотрим, как мой отец справится.

И они отправились решать возникшие проблемы.

В сухой сезон горячие ветры несли над равнинами и холмами песок и пыль, гнали шары мертвых кустов. Этот сухой сезон оказался более жестоким, чем любой предыдущий. Обычно молочная скотина оставалась возле источников, возле воды, а корм регулярно подвозили к местам водопоя. Но в этот год закаленные животные, привыкшие к лишениям, не выдержали. Они сбивались вместе, поворачиваясь задом к ветру, ревели, мычали, блеяли — протестовали. Решено было загнать их под крышу, в большие пустые сараи, благо свободных помещений имелось предостаточно. Никогда не видавшие над головами крыш и потолков, животные пугались, упирались, выбегали наружу, но, увидев, что всегда могут выйти через оставленные открытыми ворота, быстро поняли преимущество такого эффективного укрытия от палящего солнца. К счастью, они привыкли к ограничениям в питье.

Проблема с молочным скотом, однако, бледнела в сравнении с тем, что случилось за неделю до прибытия торговцев из Речных городов с вяленой рыбой, мясом, плодами речных долин, рулонами хлопковой ткани — всем тем, что они меняли на мак и коноплю. В складах обнаружилось крупное хищение. После этого Юба приставил к складам охрану, состоящую из махонди.

Следовало сообщить о хищении начальству, которое, без сомнения, уже оповестили шпионы. Хадроны не должны потерять доверия к Юбе. Но сообщить об истинных размерах потери рискованно. Они могут и усомниться в его способности контролировать события. Правящая верхушка и так всех подозревала. От них не укрылось недовольство молодых хадронов, и больше всего они боялись, что эти молодые наложат лапу на главный источник их благосостояния.

Юба думал, планировал, совещался с Дромас, с Мериксом, с Маарой. Именно Маара предложила ему учредить смешанную охрану из хадронов и махонди, чтобы ответственность за хищения ложилась поровну на обе стороны.

Юба сказал, что верховный хадрон, старик по имени Карам, человек умный, но слишком увлекается наркотиками. Юба направился к Караму с Мериксом. Маара хотела присоединиться к ним, но мужчины решили, что ей лучше держаться в тени.

Карама они застали одного в тронном зале, но не на троне, а в сторонке, на полу, на подушке. Мрачно смотрели его глаза из-под нависших век, ему не терпелось спастись от мирской суеты, нырнуть в туман наркотического одурения. Карам оказался в зале один — следовательно, как и Юба, не желал, чтобы чрезвычайное происшествие стало достоянием гласности — пока не хотел. Он сразу же потребовал, чтобы Юба обнаружил преступников и казнил их для примера, согласно закону. Юба для начала сообщил, что преступник хадрон.

— Махонди, стало быть, народ честнейший? — криво усмехнулся старик.

— Я этого ни в коем случае не утверждаю, однако за моими людьми следят мои шпионы, а за моими шпионами тоже следят другие мои шпионы. Обнаружен туннель в один крупный склад, длинный и отлично замаскированный. И разобранная крыша в другом крупном складе. — Тут Юба выложил козырь. — Мне донесли, Карам, что твой племянник Мезон продает крупные партии мака и конопли.

Долгое молчание.

— Кому продает?

— Этого я пока не знаю, — соврал Юба. Он знал это и знал, что Карам тоже знает, кому его племянник продает наркотики.

Карам вздохнул.

— Лучше будет занизить цифру потерь.

— Совершенно верно.

— Обойдемся без казни. С племянником я разберусь. Строго предупрежу.

Проблему можно было считать исчерпанной, следующий вопрос Юба задал лишь, чтобы не слишком резко завершить аудиенцию.

— Уверен ли ты, господин мой, что предупреждения будет достаточно?

Чего он не говорил, и что оба они прекрасно знали: Мезон — глава бунтарей «младохадронов».

— Моего предупреждения будет достаточно.

Мерикс сказал Мааре, что после этого Юба и Карам долго смотрели в глаза друг другу.

— Много они один другому сказали, не произнеся ни единого слова. Они друг друга уважают, Карам и мой отец. Отец говорит, что, если бы Карам был дураком или слабаком, Хадрон давно бы уж рухнул.

«Предупреждение» Карама выразилось в том, что его племянника Мезона с полудюжиной друзей и соратников — и собутыльников, следует заметить, — арестовали за хулиганство и приговорили к тяжелым исправительным работам, хотя и на краткий срок. Как самых обычных преступников.

Следующим решением руководства Хадрона все молоко от скота, принадлежащего как хадронам, так и махонди, реквизировалось и поступало в распоряжение властей. Юба и Мерикс снова отправились к Караму, обращая его внимание на то, что у махонди появились беременные женщины, которым необходимо усиленное питание. Беременным выделили долю молока, однако небольшую.

Забеременели четыре женщины, с Кайрой — пять.

Юба послал Маару во двор, подшучивая над тем, что сам он туда уже выходить боится, опасаясь, что тамошние дамы его иначе чем производителя не воспринимают.

Кайра уже на шестом месяце. Настроение у нее кислое, она капризничает, вздыхает, никак не может найти для своего раздутого тела удобное положение. Остальные четыре беременные с нею, они впятером терроризируют всех остальных, капризничают, требуют — и получают — то одно, то другое, то третье. То Кандас к ним выйдет, то Ида. Бульончику, фруктов, свежей выпечки… Будущих мамаш рационирование продуктов не задевает. Тень во дворе жиже, чем раньше; потому что листва поредела. Кандас позаботилась об искусственной тени: над частью двора натянули навес из ткани.

Маара передала им предложение Юбы вызваться на дойку молочных животных. Они сразу принялись жаловаться и отказываться. Пришлось объяснять намеками, что молока мало, будет еще меньше и лучше держаться к нему поближе. Раньше можно было бы запросто ляпнуть что-нибудь вроде «отхлебнете — никто и не заметит».

— А когда прибудут купцы из Речных городов, обязательно запасемся сухим молоком, — добавила Маара.

Молодые женщины глядели на нее с нескрываемой неприязнью. Кто она такая, эта жердь сухая, выскочка? Все время с Юбой, с Мериксом, с Орфной… Распоряжается… Сейчас хоть, правда, чуть стала на человека похожа… И всегда тело прикрывает, должно быть, там какая-нибудь рана или уродство.

Маару удручала такая беспричинная нелюбовь. «Почему? — думала она. — Ведь я им ничем не угрожаю. И живется им неплохо. Они не знают, что такое грязь, въевшаяся в кожу так, что за неделю не отмыть».

Войдя во вкус, женщины наперебой рвались к животным-молочницам; доили их, воровали молоко, таскали любимицам корки хлеба, клочки травы; обнимали их мохнатые шеи, отряхиваясь затем от пыли. Кандас только качала головой, а затем объявила о проведении занятий. А новым желающим заиметь ребенка велела подождать до разрешения от бремени первой партии.

Уроки проводила Лариса, рассказывая легенды «очень давних времен, незапамятных», почерпнутые из какого-то медицинского учебника, некогда обнаруженного в древних архивах.

Первая из рассказанных историй повествовала о женщине по имени Мам Вова, которая мужа своего ненавидела, а влюбилась в прекрасного юношу, коего и пыталась соблазнить. Юноша ею пренебрег, и Мам Вова, приняв смертельную дозу яда, скончалась.

Собравшиеся во дворе слушательницы скептически ухмылялись, понимая, куда метила рассказчица. Любовь поразила не только Кайру, уже не одна из присутствовавших вздыхала и томилась.

Вторая история о властительной красавице Анкрене тоже оказалась трагичной. Анкрена ненавидела мужа не меньше, чем Мам Вова, убежала от него с красавцем военным и совершила самоубийство, бросившись под металлическую машину, о которой в примечании сообщалось, что она перемещалась по двум параллельным полосам металла и что этим способом передвижения впоследствии пренебрегли в пользу машин, не связанных с направляющими.

Потом Лариса перешла к истории Мам Бедофляй, молодой женщины-рабыни, влюбившейся в моряка заморского (примечания о моряках, морях, океанах, морских средствах передвижения оказались совершенно непонятными). И эта женщина, оставленная возлюбленным, тоже покончила с собой.

Посмеявшись над скептическими минами слушательниц, Лариса пообещала продолжить занятия завтра.

На следующее утро во дворе собралось еще больше женщин.

Начала Лариса с истории о девушке Джул и парне Роме, принадлежащих к разным семействам. Эти двое полюбили друг друга, но семейства не одобрили их взаимного влечения, и они оба покончили счеты с жизнью. Эта история вызвала более оживленную реакцию слушательниц. Все загалдели, когда кто-то вставил: «Как махонди и хадроны». Женщины кривили физиономии и возмущенно вздергивали плечи. Разве можно полюбить этих уродов хадронов!

Во второй истории речь шла о девушке, которая хотела соединиться с юношей, а отец заставлял ее выйти за богатого старика. Но этой девушке покончить с собой не дали, а заточили в храме.

— В каком храме? Что такое храм?

— Это место, где они держали Бога.

— Какой Бог? Что такое Бог?

— Бог был невидимым существом, управляющим их жизнью.

Такое определение вызвало всеобщее веселье и свободные вариации на темы невидимости и управления жизнью.

Последняя история рассказывала о знаменитой певице по имени Тоски, подруге молодого мужчины, сбежавшего от стражи. А стража преследовала его за то, что он замышлял злое против тамошнего властителя, очень нехорошего человека. В обмен на обещание освободить ее друга Тоски отдалась начальнику стражи, который ее обманул. И знаменитая певица убила себя.

К этой истории отнеслись намного серьезнее, чем к предыдущей. Все знали о желании молодых хадронов захватить власть в стране, знали и о том, что некоторые из них попали в тюрьму, а оставшиеся на свободе строили смелые планы, готовили государственный переворот, устраивали заговоры.

Душеспасительные беседы желаемого действия не возымели: девиц, жаждущих семени Юбы, стало уже не три, а четыре. Но Юба сам вышел к женщинам и объявил, что придется дожидаться сезона дождей и рождения детей первой партией беременных.

Когда Маара обнаружила наконец кровотечение, она, соответственно договоренности, отправилась к Кандас и обнаружила, что та разглядывает в комнате собраний большую карту, занимавшую целиком одну из стен. О существовании этой карты Маара ранее не подозревала, ибо ее обычно скрывал занавес. Маара с порога, на ходу, сообщила о кровотечении и остановилась перед картой, как будто видя перед собой пищу, в которой ей долго отказывали. Кандас, натягивая шнур занавеса, задумчиво произнесла:

— Я полагала, что ты в полях с Мериксом.

— Кандас, когда я начну учиться?

— Чему ты хочешь учиться?

— Всему. Можно начать со счета, с чисел.

— Но, Маара, ты знаешь столько же, сколько и мы. Ты подсчитываешь мешки мака и конопли, сообщаешь нам результаты…

— Разве вы больше ничего не знаете?

— Мы знаем то, что положено знать.

— Но когда я докладываю, что собрано десять тысяч мешков, это значит, что собрано десять тысяч мешков. И это мой предел. То есть предел мешков, то есть… Но ведь числа на этом не кончаются, их больше, намного больше. Или вот мы слышим про старые времена… Десять тысяч лет назад…. Вчера Мерикс говорил о двадцати тысячах лет. Это предел того, что мы знаем. Или воображаем, что знаем. А что, как и когда происходило на самом деле… Как в этом убедиться?

Кандас опустилась на стул и предложила сесть Мааре. Внимание той сосредоточилось на руках Кандас, на ее длинных умных пальцах, постоянно двигающихся. «Она сдерживает себя, — подумала Маара. — Она не хочет проявить нетерпеливости, нетерпимости, она щадит меня».

— Давным-давно жили люди, настолько нас во всем превосходящие, что мы даже этого и вообразить не можем.

— Откуда мы это знаем?

— Пять тысяч лет назад ужасный ураган взрыл пески пустыни и там, где была пустыня, обнаружился город. Очень большой город. Город, построенный для того, чтобы хранить историю, записи, книги.

— У нас были книги дома, когда я была совсем маленькая.

— Не на коже книги, не на пергаменте. На бумаге. Материал, похожий на тот, из которого мы делаем домашние тапочки. И на этой бумаге они печатали тексты.

— Наши книги были написаны от руки.

— А у них была печать. Мы не знаем этой техники. Открывшийся город оказался хранилищем памяти, истории всего мира, всех его частей. Тогдашние ученые во время длительного мира обучили сотни молодых людей, вырастили из них хранителей памяти не только для того, чтобы помнить, но и для того, чтобы записывать события. Они решили сохранить историю мира…

— Историю мира… Всего мира, — пробормотала Маара. Ее охватило отчаяние.

— Историю всего мира. Одни записывали, другие запоминали. Эти древние библиотеки — источник нашего знания. И если бы не хранители памяти… Дело в том, что бумага очень непрочна, книги, как только попали на воздух, очень быстро разрушились, рассыпались в прах, их почти не осталось. Их можно обнаружить лишь в старых каменных гробницах, где сухо и прохладно.

— Значит, мы в сравнении с древними дураки?

— Ничего подобного. Мы умны по нашим потребностям, по нашему образу жизни.

— Мы такие же, как и эти древние люди?

— Полагаю, да. В одном из древних источников говорится об этом. Человек, по сути, тот же, но меняется в зависимости от среды обитания.

— Я чувствую себя дурой.

— Ты вовсе не дура. Ты жила в скальной деревне и знала лишь то, что необходимо для выживания в тех суровых условиях. Теперь ты живешь с нами и знаешь все, что знаем мы. Если тебе поручить заняться продовольствием, охраной, маком и коноплей, ты с этим справишься. Ты такая же, как и мы.

— И у нас здесь есть хранители памяти, которые держат все это в голове?

Кандас улыбнулась. Увидев эту улыбку, Маара почувствовала себя маленькой девочкой-несмышленышем.

— Нет. Мы народ неважный. То, что мы знаем, — лишь дошедшие до нас обрывки сведений, просочившиеся сквозь века и века. Но поскольку мы сознаем, насколько важно хранить в памяти прошлое, мы должны готовить своих хранителей памяти.

— И вы собираетесь сделать меня хранительницей памяти?

— Да. Но чтобы понять то, что ты собираешься запомнить, следует ориентироваться в делах насущных, в повседневной практике. Что проку сообщать тебе о культуре и обществе, если ты не знаешь, чем это общество живет? А ты это уже знаешь. И отлично нам помогаешь. И это важно, ибо толковых голов всегда не хватает.

— Когда я начну учиться?

— Да ты уже начала. Историю махонди ты знаешь за период в три тысячи лет, с самого переселения с севера.

— Мы — потомки древних хранителей памяти?

— Да, Маара.

— Мир. Я хочу узнать обо всем мире.

В этот момент в дверях возник Мерикс.

— Вот ты где, Маара. А я тебя разыскиваю повсюду.

Сворачивая за угол хранилища мака, Маара лицом к лицу столкнулась с Куликом. Облаченная в одежду Мерикса, с волосами, спрятанными под мужским головным убором, она ничем не напоминала того мальчика-подростка, в обличье которого видел ее Кулик в последний раз. Однако он уставился на нее, остановился и проводил взглядом. Прикинувшись хадроном, он устроился в охрану. Людей не хватало, его приняли, не особенно донимая расспросами. И теперь Маара видела его каждый раз, появляясь в складах с Мериксом или Юбой. Она рассказала Мериксу о Кулике, о его злобности, об опасности, которую мог представлять этот человек. Мерикс ответил, что такому самое место в хадронской милиции. Наступала пора дождей.

— Я, кажется, всю жизнь провела, глядя в небо, ожидая дождя, — сказала Маара, и Мерикс сочувственно покачал головой:

— Я тебя понимаю.

Но он не мог ее понять, не ведал о мучивших ее дурных предчувствиях. Он не мог читать ее мысли. Маара боролась с собственными мыслями, убеждала себя в том, что все будет хорошо, что она подойдет к Мериксу, что они будут вместе, что она родит ребенка, и тогда…

Дожди задерживались. Пора было уже сеять мак и коноплю, но земля оставалась сухой, твердой, ветер сдувал семена. Самовоспроизводящаяся конопля чувствовала себя все же лучше, чем мак.

Кайра родила, и все поняли, что на самом деле нужен был этой своенравной особе не ребенок, а Юба. Новорожденного она без всяких сожалений отдала Иде. Ида сразу встрепенулась, пригласила с полей женщину, у которой случился выкидыш, и они вдвоем принялись хлопотать над колыбелькой.

Почувствовалась нехватка воды. Ежедневное мытье рабов-мужчин заменили еженедельным, женщинам двора пришлось отказаться от принятия ванн. Жителям города, привыкшим видеть на улицах водовозов по утрам и вечерам, объявили, что отныне воду будут доставлять лишь раз в сутки, а за небрежное обращение с водой и ее расточительство пригрозили всяческими карами, вплоть до смертной казни.

Население проявляло инициативу. Сады превращались в огороды, нелегально принялись выращивать и мак, при попустительстве властей, делавших вид, что ничего не происходит. Эта самодеятельность даже негласно поощрялась, так как несколько смягчала напряженное положение с продовольствием. На некоторых участках владельцы оживили старые колодцы, кое-кто даже бани открывал. Монополия властей на воду если и не рухнула — колодцев оказалось не слишком много, — то несколько пошатнулась. Вообще ослабление власти ощущалось на каждом шагу, и Юба объявил, что дни правящей верхушки сочтены.

Мерикс предложил Мааре жить с ним и попытаться зачать ребенка.

Маара перешла в комнаты Мерикса и почувствовала себя во власти любви. Не представляла она ранее, что сможет ощутить такое счастье. И страха такого никогда ранее не испытывала. Родить ребенка, когда с юга неумолимо наступает великая сушь… В благоприятное для зачатия время ее сковывал ужас, но она видела, что Мерикс ощущает ее настроение, и пренебрегла своими страхами, как будто бросившись в бурную реку, не зная, найдет ли способ выбраться на берег. Она любила и страдала, любила Мерикса и страдала от страха за судьбу ребенка, который мог стать плодом этой любви.

Дожди все же дошли до Хелопса. Короткий шквальный ливень заполнил резервуары лишь наполовину. Река снова выползла из ущелья. Мак пророс, но дождей более не было, и посевы засохли. Пересев сопровождался небольшими осадками, конопля взошла обильно, крепкая и душистая, но росла намного медленнее, чем обычно.

В общине махонди появились на свет четыре младенца, все здоровые, крепкие, пропорционально сложенные. Женщины напирали на Юбу, напоминали о данном им обещании, но тут двое из новорожденных умерли от болезни засухи. Что это за болезнь, здесь знала только Маара, остальные не имели о ней представления, никогда с ней не сталкивались. Маара сказала Иде и ее компаньонке, что поить детей нужно только чистой водой, но воду трудно было уберечь от всепроникающей пыли. Община получала воду из глубокого колодца в саду одного из горожан, и эта вода помогала сохранять здоровье младенца Кайры — или Иды? — и двух других уцелевших. Детей все время держали в помещениях, чтобы предохранить от пыли. Трогательно было наблюдать, как все члены общины, независимо от пола и возраста, под тем или иным предлогом заглядывали в их комнаты, стремились прикоснуться к крохотным комочкам плоти, подержать младенцев в руках, просто бросить на них взгляд…

Однажды Кайра исчезла, сообщив подругам, что направляется искать счастья на север. Маара, как и все остальные, почувствовала себя оскорбленной. Маара упрекала себя за то, что отдалась своей любви к Мериксу. Жила бы себе холодной и спокойной, отгородившись от эмоций. А теперь она открыта чувству, уязвима.

Они с Мериксом жили в доме Юбы и Дромас, комнаты их выходили во двор, где цвели кактусы. Ложе их представляло низкий помост или поддон, устеленный мягкими матрасами и подушками. Маара лежала в объятиях Мерикса и думала, как странно и необычно это — лежать в мужских объятиях в чистой постели, в уюте, комфорте, вдыхать цветочный аромат. Ведь для Мерикса все это в порядке вещей. Рука Маары скользнула по его плечу, она почувствовала его ладонь на своем теле… Она воспринимала каждое прикосновение как неожиданный подарок судьбы, хрупкий, непрочный, словно цветок кактуса. Мерикс возлежал до нее с другими женщинами, каждый раз в мягкой, чистой, удобной постели, воспринимал все происходящее как само собой разумеющееся. Что ж странного в том, что два здоровых тела объединяются под бодрящий стук сердец? Маара часто не могла заснуть, стараясь растянуть мгновения наслажденья. Иногда в полусне ей казалось, что она держит в объятиях Данна, и она вздрагивала, просыпалась в печали. Иногда, когда Маара обнимала Мерикса, ей чудилось в нем что-то детское. Возможно, из-за Данна, думала она, ведь Мерикс — личность вполне сформировавшаяся, самостоятельная, не нуждающаяся в опеке. Не знал он лишь одного: что жизнь хрупка и нежна, как цветок кактуса, что ее легко уничтожить. И это разделяло их. Странно, что никто — даже самый умный человек — не может усвоить что-либо помимо собственного опыта. Жизнь свою Мерикс провел под постоянной защитой и опекой, с самого рождения, и поэтому он не понимал, когда Маара шептала ему:

— Так долго не может длиться. Давай, давай же, пока есть возможность…

Его рука часто задерживалась на том месте ее тела, где пояс с монетами оставил выпуклый рубец. Маара все-таки доверила ему тайну денежного пояса, умоляя не рассказывать никому, и Мерикс пообещал. Она спрятала жгут с монетами под большую подушку, постоянно лежавшую в изголовье их постели, и то и дело засовывала туда руку, проверить, на месте ли ее сокровище, настояла, чтобы в комнату не входила прислуга, убирала в ней сама. Иногда Маара среди дня специально заходила туда для проверки.

— Мне иногда кажется, что ты эти маленькие штучки любишь больше, чем меня, — сказал однажды обиженный Мерикс.

— Если бы не эти деньги, мы бы никогда не встретились, — парировала Маара. — Меня и в живых давно бы не было, кабы не они.

Нет, она не ожидала, что Мерикс поймет ее. Никогда его жизнь не висела на волоске, не зависела от одного-единственного желтого корня или от сухой лепешки — или от монеты, способной оплатить полет на машине, уносящей прочь от опасности. Мерикс гладил ее кожу, гладил рубец и вздыхал:

— Маара, я бы не удивился, если бы ты отказалась от меня из страха раскрыть свою тайну, чтобы только никто не узнал о твоем кладе.

Сезон дождей закончился, наступили засушливые месяцы, и по городу прошли слухи, что Хелопс покидают группы людей, не пришедших с юга, а нелегально проживавших в башнях. Причина — недостаток воды. Ранее они покупали воду у живших по соседству, но теперь…

Маара по-прежнему часто сопровождала Юбу и Мерикса, и однажды вместе с Юбой инспектировала склад мака. Когда она впервые появилась на этом складе, мешки лежали высокими штабелями, достававшими чуть ли не до крыши. Теперь же много мака растаскивалось, да и неурожай сказался, так что и склад был заполнен едва лишь наполовину. Чем торговать с купцами из Речных городов?

Юба залез на кучу мешков, проверяя зондом, не наполнены ли они шелухой или песком вместо мака, Маара осталась внизу. К ней вдруг подошел Кулик и громко заявил:

— Мне смены нету, сменщик заболел. — И тут же прошептал: — Твой брат во втором уровне Центральной башни. — И снова громко: — Я уже сутки дежурю. — Он нагло ухмыльнулся и медленно подмигнул ей, не скрывая ненависти. Маара едва сдержала дрожь, отпустила его отдыхать. Все с той же злобной ухмылкой Кулик отвернулся и зашагал прочь. Избавится ли она когда-нибудь от этой угрозы?

Юбе Маара о Данне не сказала, из-за чего ее мучила совесть. Но ведь он наверняка и сам знал, у него всюду шпионы. И у хадронов тоже. Вернувшись к себе, Маара сразу же полезла под подушку, но денег там не обнаружила. Значит, Юба знал, о чем сказал Кулик и отрезал ей путь к подкупу, необходимому для того, чтобы проникнуть в башни. Когда вошел Мерикс, Маара все еще бесцельно шарила рукой под подушкой.

— Значит, ты выдал меня. Они все время знали…

— Маара, это мой долг. Ты и сама понимаешь.

Она сразу же потребовала созыва общины. Все собрались в зале заседаний. Мерикс сел не рядом с ней, как обычно, а рядом с Юбой и Дромас. Маара снова осталась одна.

— Ты с самого начала нам не доверяла, — обвинила ее Кандас своим бесстрастным холодным тоном.

— А вы не доверяли мне. Вы знали, что Данн в городе. Все время знали, но мне не сказали.

— Видишь ли, Маара, мы не относимся к Данну с таким доверием, как ты, — высказался Юба.

— Вы его не знаете.

— Он торгует наркотиками, — сказал Юба.

— И сам принимает их, — добавила Кандас.

— Он послал мне весточку. Почему сейчас?

— Скорее всего потому, что народ покидает башни и уходит на север, — предположила Кандас.

— Кроме того, очевидно, он болен, — сказал Юба.

Маара молча оглядела лица присутствующих. Озабоченные, сочувствующие лица людей, превосходящих ее жизненным опытом, спокойные, понимающие. И Мерикс тоже… Он все же мог бы сесть рядом!

— Чего бы ты хотела от нас, Маара? — спросила Кандас.

— Чего хотела бы? Хотела бы получить вооруженную охрану для вылазки в башни. Понимаю, что это нереально, но… ты спросила — я ответила.

— Ты знаешь, что все зависит от нашей способности держаться тихо, не поднимая никакого шума, не привлекая к себе внимания.

— И все это для того, чтобы сохранить то, чего все равно долго не сохранить, — проронила Маара, горько усмехнувшись, глядя в пол.

— Мы понимаем, что ты собираешься в башни, — произнес Юба дрогнувшим голосом. Жалел он ее, все они ее жалели, и Маара это понимала. Но опущенные глаза ее не видели надетого утром чистого, свежего зеленого платья. Перед ней была запыленная до неразличимости рабская рубаха долгой дороги, рубаха фальшивого подростка Маро из скальной деревни.

— Мы не будем тебе мешать, — сказала Кандас.

— А деньги вернете?

Кандас вынула из мешочка ее пояс-жгут и швырнула его Мааре. Та поймала и быстро пересчитала монеты. Присутствующие переглянулись.

— Полагаешь, мы могли их украсть? — спокойно спросила Кандас.

— Маара, покажи, — с какими-то детскими интонациями попросила Ида. — Я в жизни не видела золотой монеты.

Все засмеялись. Послышались реплики:

— А кто видел?

— Никто тут не видел…

— Только Маара.

Маара развязала несколько узлов и вытряхнула монеты на синюю подушку. Все вытянули шеи. Юба подобрал одну монету и пустил по кругу.

— Очень красивая, — сказала Ида. — Ты, Маара, самая богатая из нас. — Она вернула Мааре монету, и та снова завязала узлы на поясе.

— Тебя же могут из-за этого убить, — попытался вразумить Маару Юба.

— Я вижу, вы считаете меня глупой. — И Маара продолжила, отчеканивая каждое слово и вглядываясь в каждого из присутствующих по очереди: — Данн вернулся за мной в скальную деревню. Вернулся с севера, дальше Хелопса он зашел, но вернулся. Никто не заставлял его возвращаться. Если бы брат не вернулся, я бы умерла. Я обязана ему жизнью.

Последняя фраза произвела на всех впечатление. Если тебе спасли жизнь, ты навек должник своего спасителя. Это дело чести.

— Поэтому я попытаюсь. Завтра же. И если я вас больше не увижу — спасибо вам всем. — Маара встала со слезами на глазах.

— Подожди! — Кандас бросила ей мешочек с мелкими монетами.

В спальне Маара прочно завязала пояс с золотом под грудью. Под внимательным взглядом Мерикса стянула с себя зеленое платье, надела выуженную со дна мешка рабскую рубаху, а зеленое платье аккуратно сложила и положила на постель. Мерикс обиделся, схватил платье и стал впихивать его ей то в руки, то в мешок.

— Маара! Неужели мы вдруг стали врагами?

— Откуда мне знать?

— Нет! — возмущенно воскликнул он, и Маара, улыбнувшись, насадила на голову шапчонку, приобретя вид обычной рабыни махонди. Она сняла домашние туфли, и Мерикс тоже засунул их в мешок. Маара положила туфли вниз, к чудесным старым одеждам из сундука Дэймы.

— Не знаю, что тебе и сказать, Мерикс. Жаль, конечно, что я не дала тебе возможности доказать свою способность зачать здорового ребенка. Но, с другой стороны, оно и к лучшему. Окажись я сейчас беременной или с грудным младенцем, что тогда?

— Тогда ты осталась бы со мной.


8

Когда Маара двинулась к центру Хелопса, за ней наблюдала не одна пара глаз. Конечно, свои следили за ней из окон. Кто еще? За все время проживания в городе она еще ни разу не направлялась на запад; поля, пастбища молочных животных, склады, резервуары, потоки — все это располагалось к востоку от квартала махонди, там она бывала ежедневно. Теперь же Маара решительно шагала в противоположную сторону, сначала мимо уютных домов махонди, мимо садов, по большей части заброшенных, ибо хозяева их покинули город. Весь год своего пребывания в Хелопсе Маара пользовалась защитой общины, привыкла ощущать себя ребенком, глядящим на мир, прильнув к сильной отцовской груди. Но сейчас она должна рассчитывать только на себя. Район особняков остался позади, теперь Маара шагала мимо маленьких домишек, по узким проулкам, где деревья потеряли листву, в воздухе клубилась пыль. Перед одним из домов за забором стояла молочница, за которой в былые времена кто-то ухаживал, кормил ее, поил. Но хозяин сбежал, забыв про животное. Маара открыла калитку, выпустила молочницу на улицу. Может быть, найдет нового хозяина. Маара держалась начеку, полагая, что может натолкнуться на шпионов махонди или хадронов. Пустота домов и улиц поражала. Неужели все сбежали из Хелопса? Ведь какой громадный город! До маячащих в перспективе башен еще далеко, к вечеру бы добраться… Наконец проулок влился в большую улицу, Маара натолкнулась на бегуна со стулом, ждущего клиентов. Наверное, шпион, скорее всего шпион Юбы. Она спросила о цене поездки. Ей показалось, что он сейчас нагло отрежет: «Пассажиров не беру», но парень наморщил лоб, подумал и буркнул:

— Десять.

Она отсчитала ему десять серых монеток, уселась на стул, и носильщик порысил по улице в направлении башен. Данну тоже приходилось выступать в роли носильщика: как с таким стулом на одного, так и со стулом, которые носят двое, держась за ручки спереди и сзади. Маара представила себе мускулистую фигуру брата, бегущего со стулом. Ее бегун тоже жилист, мускулист, но худ неимоверно. Рационы рабам срезали, но до голода городу еще далеко. Он ведь не спросил, куда нести, значит, знал, значит, ему сказали. Маара остановила носильщика там, где упорядоченная система улиц сменилась сутолокой улочек, переулков и проездов, отражающих отвращение первых поселенцев к громадам башен. Здесь уже двигался народ. Сойдя наземь, Маара заметила, что бегун оперся на стул, глядя ей вслед. Она быстро нырнула в харчевню-едальню, состоящую из одной весьма жалкого вида комнаты с несколькими столами и большой стойкой-козлами. На стойке куски хлеба на тарелках и кувшины с водой. Народу немало, но все почему-то враз повернулись в ее сторону. Разве рабы сюда не заходят? Маара почувствовала жажду, выпила стакан буроватой воды, чуть не забыв об оплате — не приходилось ей платить за еду. Забравшись в уголок, она сделала вид, что ничем не интересуется, и сидела, внимательно прислушиваясь к разговорам. О ней скоро забыли. Посетители — сплошь беднота, одежда на них со складов махонди. Все понурые, сутулятся, лица безрадостные. Услышанное Маару не поразило и даже не удивило, ибо, покинув относительное благополучие восточного Хелопса, она уже мыслила так же, как они. Здесь не делали различий между господами-хадронами и рабами-махонди. С точки зрения этих людей, и те и другие — беззастенчивые воры, притеснители, хапавшие все, что можно было захапать, пропускавшие мимо себя лишь жалкие ошметки, достававшиеся бедному люду. Маара поняла, что их комфортабельный пригород — лишь узкая кайма на краю громадного голодного города, льнущего здесь к настоящему центру, точнее — к бывшему когда-то настоящим, ибо город пустел на глазах. Ни махонди, ни хадроны, несмотря на свои густоячеистые шпионские сети, не имели представления, насколько их ненавидят и с каким удовольствием перерезали бы им глотки эти люди. Маара как будто услышала равнодушный голос Кандас: «Ну что ж, недовольные всегда найдутся, во все времена».

Маара сидела, поворачивая ухоженными пальцами стакан с мутноватой водой, через силу жевала хлеб и думала, что всего год назад такая трапеза показалась бы ей пиром. Она представляла себе умницу Кандас, флегматичную Иду, Юбу, о котором она привыкла думать как об отце, доброго и жизнерадостного Мерикса, Дромас, любящую своего мужа сказочной любовью, пожилых сыновей Кандас, Ларису с ее звонким смехом, целительницу Орфну, женщин двора — людей, которые стали семьей Маары и которых здесь ненавидели лютой ненавистью. Диким казалось ей это, необъяснимым.

На нее перестали обращать внимание, лишь иногда ловила она беглый взгляд, любопытный или враждебный. Женщина у стойки за ней следила, явно зная, кто она такая. Сколько ей платили? Главное — кто платил? Маара подошла к ней, спросила, сдает ли она комнаты. Женщина кивнула, спросила подчеркнуто равнодушно:

— Надолго?

— Не знаю. На сегодня, во всяком случае.

По лицу женщины проскользнуло что-то вроде усмешки.

— Вот как? — Усмешка проступила яснее. — Найдем комнатушку.

Маара вышла, внимательно наблюдая, не последует ли кто-нибудь за нею, но никого не заметила. Башни совсем рядом, громадные, безобразные, подавляющие все вокруг. Девушка почувствовала, как растет в ней озлобление против тех, кто построил эти башни, и это чувство связывало ее с людьми, оставшимися в харчевне.

Солнце садилось, заливая небо кровью заката. От башен на бестолковую мелочь окружающей застройки обрушились громадные тени. Маара вышла к дороге, перед которой возвышалось ограждение такого же типа, как у источников, похожее на кружева, которыми женщины во дворе украшали свои платья, но ржавое и во многих местах продырявленное. Маара обратилась лицом к северу и направилась в обход вокруг двадцати пяти башен, думая, что, прежде чем она найдет Данна, уже стемнеет. Почти сразу же наткнулась на того же бегуна с тем же стулом, молча сунула ему десять монеток и велела обнести себя вокруг башен, сообщив, что хочет глянуть на входы в туннели. Он не ломался, не удивлялся, но как-то насторожился, Маара заметила это по напряженности плеч, по изменению осанки. Сколько раз она наблюдала такую реакцию своего брата! Носильщик быстро обнаружил в стене подходящих габаритов дыру и нырнул в нее, вынес пассажирку на кольцевую дорогу. Входы шести башен юго-восточного квартала, который они огибали, были густо затянуты все той же колючей проволокой, без прорывов, однако почти тут же, рядом, зияла дыра туннеля, украшенная деревянным щитом с грубо намалеванным изображением желтого жука, вроде того, что Маара видела в горах над городом. Парень прорысил мимо испускающего зловоние туннеля, опасливо заглянув туда.

Еще две неудачные попытки. Один туннель через два десятка шагов уперся в каменный частокол, напоминающий зубастую челюсть ископаемого гиганта. Сквозь камни чернела дыра провала. Они пересекли гладкую твердую мостовую шоссе, ведущего на восток. И здесь никого. Маара глянула вдоль шоссе. Следуя по нему, можно было через час добраться до дома, до квартала махонди, до своих. Ей отчаянно хотелось этого, но она преодолела себя. За дорогой еще один туннель, на этот раз действующий. У входа сидели на земле две женщины, безучастно глядя перед собой. Из туннеля вывалилась группа мужчин, не обративших внимания ни на женщин, ни на Маару с ее стулом и носильщиком. Им вообще ни до чего не было дела, и пустые глаза их красноречиво сообщали почему. Они целеустремленно направились куда-то по кольцевой, вероятно в харчевню. Маара добралась до северного шоссе, оставив позади северо-восточный квартал. Интересно, по этому шоссе уходили на север беженцы? Маара не успела спросить. Бегун помотал головой:

— Слишком опасно.

В северо-западном квадранте несколько туннелей, возле каждого предупреждающие щиты с намалеванными на них жуками. Жуки… Можно ли существо размером с пятилетнего ребенка называть жуком? Маара поежилась, вспомнив это чудовище, и тут же одернула себя. До чего избаловалась, разнежилась! Жила ведь раньше средь жуков и скорпионов — и ничего, выжила.

Пересекли западное шоссе и сразу натолкнулись на большой, интенсивно используемый туннель. Возле входа группа молодых людей, как будто кого-то поджидающих. В руках у них палки, дубинки, за поясами ножи. Тоже «косые»: нажевались, насосались, надышались маковой отравы… Нет, скорее конопли. Который из двух туннелей ей выбрать? На объезд кварталов башен потребовалось больше времени, чем она ожидала. Ночь можно провести в харчевне, а с утра решить на свежую голову. Скорее всего в юго-западном квартале, он ближе. Усталый бегун потащил пассажирку по южному шоссе, которое она видела с небохода. Вскоре они приблизились к харчевне, Маара велела парню остановиться, и тот наклонил стул, и она спрыгнула… и увидела перед собой Кулика, вынырнувшего из-за угла в сопровождении двоих хадронов. Кулик впихнул ее обратно на сиденье и сам взобрался рядом. Бегун ничему не удивлялся, поднял поручни и запыхтел в каком-то известном ему направлении. Двое, сопровождавших Кулика, поглазели вслед и вернулись в харчевню.

— Куда? — спросила Маара, но ответа не получила.

Кулик сидел, перехватив поручень стула так, чтобы девушка не смогла спрыгнуть, в другой руке держа нож, готовый применить его против любого, в том числе и против нее. Два кошмарных шрама на физиономии, обращенные к Мааре, ничего хорошего не предвещали. Заросли они неровно, образовав уродливые рубцы и приподняв уголок рта, так что сквозь щель тускло высвечивались желто-рыжие зубы.

— Это дракон? — спросила она, не ожидая ответа, но он скривил физиономию и прохрипел, буравя ее глазами:

— Дракон. Водяной. Когтями. Ядовитыми. Но я не сдох. — Яду в его голосе не меньше, чем в когтях царапнувшего его дракона, и Кулик этим, очевидно, гордился. — У меня теперь аж в костях яд, я весь ядовитый, так что остерегайся, дрянь.

Они возвращались в восточные кварталы, миновали проулок, в котором Маара выпустила на волю молочницу. А вот и она: не в силах стоять, опустилась наземь, но рядом полевая рабыня махонди с ведром воды, отпаивает животное. Квартал махонди. Маара с ужасом подумала, не тащит ли он ее на виллу к старым жирным хадронам-наркоманам. Она решила, что лучше умрет, чем позволит прикоснуться к себе этим омерзительным чудовищам. Но носильщик миновал большой дом, окруженный свежим зеленым садом.

— Куда? — вновь спросила Маара, но Кулику было не до нее.

Территория чужая, опасная, в любой момент можно натолкнуться на махонди, на Юбу, Мерикса, Орфну, которые остановят их или, по крайней мере, поднимут тревогу. Бегун свернул в сад, окружающий дом, который, как знала Маара, использовался молодыми хадронами.

Носильщик стоял, тяжело дыша, утирая пот со лба. Кулик больно сжал руку Маары повыше локтя — и по его злобной ухмылке видно было, что боль он причинил ей умышленно, — поволок девушку вверх по ступенькам на веранду, на которой, мирно посапывая, спал стражник. Здесь Кулик постучал в створку открытой двери, и на веранду вышел молодой хадрон, которого Маара сразу узнала. Хадрон тоже ее знал. Он грубо бросил Кулику, не удостоив его взглядом:

— Убери лапу!

Преобразившийся из грозного чудища в ручную обезьянку Кулик отдернул руку, как будто ошпарившись.

Звали хадрона Олек, Маара знала, что это один из главарей мятежной молодежи. Над ним и сейчас нависала судебная дубина отсроченного приговора. Олек мягко подхватил Маару под руку и ввел в помещение, где она тоже увидела знакомые лица. Молодые хадроны восседали на подушках, расслабленные, спокойные — такие же, как и их папаши, Маара сразу это заметила. Нет, пока еще не пропитанные наркотиками, не обросшие слоями жира, но с тем же выражением ложного внутреннего величия в глазах, с теми же повелительными интонациями в голосе, что и их омерзительные предки. «А ведь такими же были махонди в Рустаме, — с горечью подумала Маара. — И такими же кажутся махонди тем горожанам в харчевне. И все горожане, в свою очередь, — жителям скальной деревни».

— Располагайся, Маара, — пригласил Олек, — указывая на подушки. — Сбежала? — В голосе его звучал не упрек, не обвинение, он как будто несколько свысока наслаждался необычной ситуацией.

— Беглая рабыня! — добавил еще кто-то, рассмеявшись.

Маара опустилась на низенькую скамеечку, глядя на развалившуюся «золотую молодежь» — так они себя называли — и думая, что и эти, пожалуй, уже точно такие же, как и теперешние властители Хадрона. Хотя сами молодые люди, разумеется, воображают, что они совсем иные.

— Зачем я здесь? — спросила пленница непринужденно, тоном чуть ли не дружеским, уместным среди равных. Во всяком случае, они ровесники, хотя бы возрастом равны.

— Интересно, удивишься ли ты, услышав ответ на свой вопрос.

— Попытайся меня удивить.

— Ты станешь моей наложницей, — сообщил Олек серьезным тоном, как бы переходя к деловой части беседы. — Будешь детей рожать. Для меня. Для нас. — У хадронов дети рождались и выживали хотя и чаще, чем у махонди, но не намного. — Мало у нас детей, мало, может быть, с рабынями получится лучше.

Маара заставила себя улыбнуться:

— Собираешься устроить гарем из махонди? И мной не ограничишься? Как на это посмотрит Юба?

— Юба посмотрит так, как ему прикажут. А тебя мы не крали, не захватывали в семействе. Ты сбежала, и мы поймали беглянку, действуя в рамках закона.

— А почему Кайру не поймали? Она ведь тоже сбежала.

— Ой, нет, спасибо. Знаю я вашу Кайру. С такими лучше не связываться, — ответил Олек под взрыв хохота.

В комнате присутствовали лишь мужчины, и смех такой, очевидно, часто раздавался под этой кровлей, когда обсуждались достоинства и недостатки особ иного пола.

— Если я тебе почему-то не нравлюсь, выбирай. Вон их тут сколько развалилось.

Маара обвела взглядом улыбающиеся физиономии и подумала: «Как фрукты на блюде».

— Есть тут одна загвоздка, — задумчиво промолвила она. — Дело в том, что я уже беременна.

— Но, Маара, от Мерикса еще никто не зачинал.

— От Мерикса — да. Но от Юбы…

Она заставила себя сидеть спокойно, улыбаясь, выдерживая озадаченный взгляд Олека, исследовавшего ее глаза, ее фигуру, ее поведение. Но вот он вздохнул, откинувшись назад, и даже слегка хохотнул.

— А с чего ж тебе тогда вздумалось сбежать?

— А с чего ты взял, что я сбежала? — ответила она вопросом на вопрос. — У нас все знают, где я и что делаю. Я брата ищу.

— И ты воображаешь, тебе понравится то, что ты найдешь?

— Откуда ты знаешь, что я найду?

— От твоего Кулика. Он достаточно осведомлен.

— То есть как это «от моего»? Почему Кулик «мой»?

— Он нам рассказал, что ты была его подружкой в скальной деревне.

Этого Маара уже не смогла перенести спокойно. Она вспыхнула, вскочила и, гневно сжав кулаки, крикнула:

— Врет! Врет! — Был бы этот Кулик здесь, она бы его убила. Несколько овладев собой, еще тяжело дыша, добавила: — Я бы посоветовала вам выбирать для услуг менее грязную публику.

— Каковы услуги, такова и публика, — спокойно возразил Олек. — Мы все о нем знаем, знаем, как он ворует, как кому и что продает. Он у нас в руках и приносит пользу.

— И вы считаете, что Кулику можно доверять?

— Пока мы ему достаточно платим — вполне.

— Я бы на вашем месте проверила, кому еще он оказывает услуги, — проворчала Маара, намекнув, что Кулик шпионит за молодыми в пользу старших хадронов. — Так вы меня отпустите?

— Что ж, отпустим, конечно. Желаю удачи с ребенком.

— У нас еще трое здоровеньких.

— Мало… Ох мало…

— Провожать меня не надо, дорогу найду.

— Нет уж, провожу, — сказал Олек и вышел с Маарой, не обратив внимания на спящего на веранде охранника. Очевидно, он ей не доверял и не хотел, чтобы она вернулась к центральным башням.

Во дворе сидели разряженные женщины: пели, играли с младенцами. «Тоже мне, цветочки, — подумала Маара. — Днем распускаются, на ночь закрываются, цветут и отцветают». Не радовала ее эта идиллия. Она переоделась в розовое платье, чтобы понравиться Мериксу, и пошла к Иде, желая посмотреть на себя в зеркальной стене. Давным-давно какой-то искусный мастер покрыл эту стену точно подогнанными один к другому кусочками отполированного блестящего камня, добытого в восточных горах, так что получилась покрытая тончайшей сеточкой стыков сплошная поверхность, отражающая все, что появляется перед нею. Маара замерла перед стеной, глядя на свою стройную фигуру, гладкую кожу, сияющие волосы, вновь выросшую грудь. Нет, никто теперь не сможет назвать ее уродиной. Она попыталась себе улыбнуться. Но проклятые серьезностью глаза улыбаться не желали. Большие, глубокие, печальные глаза. Она вздохнула, отошла от стены. Вернувшись в свою спальню, застала там Мерикса. Они бросились друг другу в объятия.

Вечером на собрании Маара рассказала о своих приключениях. В зале горели лампы, Мерикс сидел рядом с нею и держал ее за руку, как Юба обычно держал Дромас. Маара начала с самого важного, с ее точки зрения, с того, что ее похитили «младохадроны» в целях «размножения». И рассказала о своей лжи во спасение. Рука Мерикса разжалась и отдернулась от нее. Маара поняла, что это стало для него настоящим ударом.

— Это неправда, Мерикс. Я вынуждена была соврать, чтобы меня отпустили.

— Это неправда, — отозвался Юба, адресуясь к Дромас.

— Это неправда, — повторила Маара, тоже обращаясь к Дромас и повернулась к Мериксу. — Мерикс, уверяю тебя, это неправда.

Дромас пристально посмотрела на Юбу. Тот улыбнулся и погладил ее руку.

— Верь мне, Дромас.

Но Мерикс не глядел на Маару, и Мааре больно было смотреть на него.

— Начни-ка лучше с самого начала, — вмешалась Кандас. — И подробно.

— А то вы не знаете… — проворчала Маара.

— Не всё и не все. Рассказывай.

Народу в помещении в этот вечер собралось больше, чем обычно, человек около двадцати.

Маара начала с того, как она покинула дом, как шла по пустынным улицам; рассказала, как выпустила из-за ограды молочное животное, которое потом подобрала женщина махонди, рассказала о носильщике и харчевне, о трактирщице, которую кто-то предуведомил о ее прибытии.

— Не я, — вставил Юба.

— Да, конечно, это молодые хадроны, — согласилась Маара. — Они все подстроили.

Маара подробно рассказала о своем путешествии вокруг центральных кварталов, описала ограждения и дыры в них, туннели и предупреждающие щиты над входами. Отважилась взглянуть на Мерикса, но тот сидел отвернувшись. Заметила, что Дромас озабоченно следит за сыном.

Она описала подробно все, что случилось до похищения ее Куликом, и все, что произошло после этого, умолчав лишь о наглой лжи Кулика.

Когда она опять повторила то, что сказала Олеку, Мерикс отреагировал так, как будто он услышал об этом впервые.

— Мерикс, — обратилась она к нему. — Клянусь тебе, это неправда. То был мой единственный шанс на спасение. Верь мне.

Он покачал головой, как будто говоря, что все равно это слишком много, этого ему не вынести.

Народ загалдел, принялся подниматься, кое-кто направился к двери.

— Подождите, не уходите! — вскинулась Маара. — Я должна сказать еще кое-что.

Все снова расселись по местам.

И Маара произнесла страстную речь, призывая всех бежать из Хелопса как можно скорее.

— Вы можете взять с собой много пищи, одежду. И тогда вы не будете испытывать в пути тех лишений, что выпали на нашу с Данном долю. Но надо уходить. Не могу понять, почему вы этого не видите.

Все озабоченно переглядывались, но явно ей не верили.

— Здесь происходит то же, что происходило в Рустаме.

— В Рустаме ты была маленькой девочкой. Что ты можешь помнить?

— Помню. И здесь то же самое. Люди бегут. Даже преступники бегут. Сады умирают. Воды не хватает. Пищи меньше. — «Они еще не знают, насколько хуже жить там, в городе, — подумала Маара. — Живут здесь, на окраине, ничего не ведая».

— Были и раньше неудачные сезоны дождей, — сказала Ида.

— Ты сама говорила, что засуха затянулась и дела идут все хуже. Маджаб пустеет, об этом беженцы сообщают. Я в харчевне слышала. Там почти никого не осталось, в Маджабе. Год назад мы над ним пролетали, видели людей, оживленный был город, как Хелопс сейчас. Но это в прошлом. В скальной деревне мы слышали, что Рустам опустел и постепенно скрывается под песком. Сейчас песком заносит уже и скальную деревню, и Маджаб.

Она замолчала. Люди разглаживали отсутствующие складки на одежде, стряхивали с нее несуществующие пылинки, не глядя друг на друга. Потом принялись переглядываться, улыбаться, пытаясь улыбками сгладить, стереть впечатление от услышанного.

— Надо собираться, складывать вещи и уходить, — еще раз начала Маара.

— Маара, твое нервное состояние вполне объяснимо, — попыталась урезонить ее Кандас. — После того, что ты перенесла, вещи видятся в мрачном свете. Но за плохим сезоном придет хороший, все вернется в прежнее русло.

— Нет, одного сезона не хватит, — возразила Маара, и Юба согласно кивнул.

— И еще одного обстоятельства ты не учитываешь, Маара, — убеждала Кандас. — Чем больше народу покинет город, тем меньше ртов нам придется кормить.

— Хадроны нас не выпустят, — добавил Юба.

— Хадроны уступят силе, — не сдавалась Маара. — В твоем подчинении стража.

Но по лицам окружающих она видела, что слишком велико усилие, которое они должны предпринять, чтобы преодолеть себя. Их избаловала эта жизнь в достатке, изнежились они…. Но все же надо, надо их заставить!

И Маара продолжала уговоры. Затем ее вдруг озарило:

— Открой занавес, Кандас! Покажи карту.

— Нет, Маара, на сегодня достаточно. — И Кандас повернулась к собравшимся. — Я от лица всех присутствующих благодарю Маару за сообщенные нам сведения. Всего хорошего, дорогие мои.

Приглушенно переговариваясь, споря, люди разошлись.

Маара и Мерикс вернулись в свою спальню, и она вновь принялась разубеждать его, а он все так же сомневался. Нет, нет и нет! Не ложилась она с Юбой, и в мыслях у нее этого не было.

— Ты должен мне верить!

И он, кажется, поверил. Оба расплакались, слившись в объятиях, рухнули на постель и начали бурно ласкать друг друга. Они совокуплялись снова и снова, и наконец утомленный Мерикс вздохнул:

— Если ты сегодня забеременеешь, я так и не узнаю, сына моего ты родила или брата.

— Опять! — Маара с упреком посмотрела на него. Как раз наступило самое благоприятное для зачатия время ее цикла.

— Ты так отдаешься мне, как будто любишь меня… Но ведь ты меня покидаешь.

Она действительно жадно льнула к Мериксу, как будто хотела слиться с ним неразрывно. Сказался напряженный день, калейдоскоп впечатлений, образов, из которых наиболее живо выступали скорбные глаза молочной скотины. Да, Маара собиралась покинуть Хелопс, но знала, что сердце ее останется с этими людьми, с ним.

Утром всех созвал Юба, сообщил о только что полученном приказе Карама. В приказе содержалось два пункта. Первый касался женщин, приставленных к молочным животным. Карам отмечал, что они регулярно воруют молоко, и обещал, если такое повторится, нещадно их отодрать. Тем самым им напомнили, что они рабыни и должны знать свое место. Вторым пунктом предлагалось отослать четырех девушек-махонди к молодым хадронам. Когда они прибудут, им предоставят свободу выбора половых партнеров из имеющихся молодых людей. Если забеременеют, то при желании смогут вернуться к своим.

Собравшиеся сразу зашумели, принялись возмущаться, протестовать. Но Карам определил девушек поименно, продемонстрировав осведомленность в структуре общины махонди и знание не только внешности, но и характеров женщин-рабынь.

Маара снова собралась к башням. Юба сказал, что отпустит ее лишь с охраной.

— Но вчера-то ты отпустил меня без охраны.

— Если б я знал о подготовке похищения, вообще задержал бы тебя.

— Хадроны говорят, что Данн болен, Юба. Мне, возможно, придется остаться там, чтобы за ним присмотреть. — Это означало: «Ты ведь не разрешишь привести его сюда».

— Приводи его сюда, — тут же решил Юба. Это означало, что вопрос о Данне обсуждался руководством махонди.

Отрядили четверых бегунов. В трех стульях разместилось по двое охранников, с Маарой уселся еще один с увесистой дубиной и обнаженным кинжалом.

На этот раз она точно знала, куда направляться, и они прибыли к туннелю еще до полудня. Шестерых охранников оставили снаружи с бегунами и оружием. Маара хотела отправиться в башню одна, но сопровождающий сослался на приказ Юбы и отправился с нею.

Они задержались у входа. Оба боялись и этого не скрывали. Ветерок из туннеля попахивал гнилью. Маара зажгла жировой факел, охранник принял его и поднял над головой. Теперь она радовалась, что этот крепкий парень сопровождает ее. Они двинулись в туннель по утоптанной земле. Прочные пересохшие стены, низкий потолок. Прошли мимо убитого желтого жука. Он валялся в туннеле давно, жесткие щитки надкрылий уже отвалились. Под потолком раскинули сети пауки, но пауки здесь не страшные гиганты, а обычного размера, настороженно следящие бусинками глаз за прохожими.

Через четверть часа нескорой ходьбы добрались до конца туннеля, вышли на воздух, огляделись. Над ними нависли шесть башен юго-западного квартала.

— Центральная башня, второй уровень, — сказала Маара, и они зашагали мимо периферийных башен, обратив внимание, что наносы пыли у их оснований не носили отпечатков ничьих следов.

Подошли к Центральной башне. Ступеньки, ведущие к входу, частично засыпаны песком, дверь полусорвана, косо свисает с петель. Они вошли в заменявший вестибюль длинный коридор, рассекавший пополам нижний этаж здания. Возле входа находились машины, когда-то перемещавшие посетителей наверх при помощи системы веревок и грузов, но ими уже давно никто не пользовался. Лестницей, однако, пользовались, на ней множество пыльных следов. Первый уровень пронизывал коридор, ведущий к разбитому окну. Телохранитель шагал сразу за Маарой, сжимая нож и дубину. Он обратился к Мааре строго, приказным тоном:

— Если кто-то выйдет тебе навстречу, сразу прячься за меня. Если нападут сзади, отбеги вперед, но недалеко, чтобы не терять меня из виду.

Лестница во второй уровень оказалась длинной, однако никого они так и не встретили. Снова длинный коридор, множество дверей, примерно три или четыре десятка.

— Я иду вперед, — сообщил ей охранник и добавил, предупреждая возражения: — Так мне приказано.

И они принялись обследовать комнаты. Везде пусто, осколки разбитых горшков, мусор, тряпки, щепки… Тяжелый запах мака, слабый — конопли. И никого.

— Куда они все девались? — вырвалось у Маары.

— На север подались, — отрезал охранник. Сунувшись в одиннадцатую или двенадцатую дверь — они сбились со счета, — охранник осмотрел помещение и пропустил Маару вперед.

— Осторожно, — напомнил он.

Три тела у противоположной входу стены. Спят. Или мертвы? Воздух омерзительный, тошнотворный. Охранник уже весь позеленел, едва сдерживал рвоту. Руку с ножом он прижал ко рту, с ужасом смотрел на тела. Маара почувствовала, что ноги тянут ее к двери, но пересилила себя. Она наклонилась над ближайшим телом. Человек закрыл лицо рукой, возможно предохраняя глаза от света. Этот почти не дышал. Любой его вздох мог оказаться последним. Махонди. Рядом — явный покойник. Тоже махонди. Горло его перерезано, на полу блестящая лужа крови.

Третий лежал ничком, но форма головы сразу сказала Мааре, кто он. Она опустилась возле Данна на колени, перевернула. Накачан наркотиками. Лицо, руки, ноги в болячках.

— Данн, это я, Маара.

Не открывая глаз, он застонал. Попытался пошевелись губами. Со второй попытки чуть приоткрыл рот.

— Маара, — прохрипел он. — Маара…. Я убил гада, Маара.

Маара, казалось, что-то поняла. Она посмотрела на обоих соседей Данна, мертвого и умирающего. Лица очень похожи. Может быть, братья. Данн был их пленником, но главным образом пленником своей давней одержимости.

— Он… гад… Был… гад…

В углу Маара заметила бидон, сопровождавший их в странствии. В нем немного воды. Она влила воду прямо из емкости в рот Данна, сухие губы которого казались двумя червяками, независимыми от тела. Они как будто рванулись навстречу струйке.

— Встать сможешь?

Конечно, он был не в состоянии подняться, но Маара спросила это, потому что не могла объединить в сознании эту полумертвую развалину и своего гибкого, живого, подвижного брата. Охранник передал Мааре кинжал и дубину, преодолевая отвращение и отворачивая физиономию, поднял Данна на руки — легко, без видимого усилия. Рядом с местом, где лежал Данн, она увидела на полу трубки, шарики мака, спички, мешок сушеного зеленого листа. Маара схватила спички, спрятала их. Охранник удивленно смотрел на нее. Он не знал, что такое недостаток спичек.

Она глянула на умирающего, и охранник сказал:

— Этот, считай, уже умер.

И действительно, казалось, что тот уже перестал дышать.

Маара и страж с Данном на руках отправились в обратный путь, спустились по лестнице на первый уровень, ниже, к выходу. Данн обвис в мощных руках стражника, но глаза уже держал открытыми.

— Воды… — прохрипел он, и Маара влила брату в рот остаток мутной жидкости из бидона, который тоже захватила с собой.

Снаружи Данн поднес руку к глазам, защищаясь от света. Маара обрадовалась, увидев, что он в состоянии шевелить руками. У выхода из туннеля они чуть не столкнулись с двумя девушками.

— Где народ? — с ходу спросила Маара.

Девушки замерли от страха, глядя на кинжал и дубину, потом быстро прошмыгнули мимо, прижимаясь к стене.

— Куда все подевались? — крикнула им вслед Маара.

— И зачем мы остались! Шпионы! Махондские шпионы! — причитали удирающие девицы.

Охранник уложил Данна на сиденье между собой и Маарой, забрал у нее оружие. Данн стонал, закатывал глаза. Движение носилок причиняло ему боль, укачивало. Маара доставила Данна к дому Орфны. Она не хотела, чтобы кто-то еще видел ее брата в таком ужасном состоянии. Старший охранник снова поднял Данна на руки, бегуны и остальные стражи сбежались поглядеть — и отвернулись, поспешили прочь, подальше от дыхания смерти.

Данна уложили на кровать, Маара принялась благодарить своего стража и попутчика, но тот едва ее дослушал и тоже поспешно удалился. Подошла Орфна, осмотрела больного, подняла его безжизненную руку.

— Значит, это и есть знаменитый Данн.

В чистом белом платье, с красным цветком в волосах, она стояла над кроватью как выходец из иного мира.

— Что ж, приступим, — сказала Орфна и вышла в комнату, в которой держала лекарства.

Она вернулась с пахучим напитком и с помощью Маары принялась вливать этот напиток в рот Данну. Тот глотал, не приходя в сознание, медленно, механически.

— Очень хорошо, — заключила процедуру Орфна и стянула с себя платье, оставшись лишь в белых штанишках. Маара уставилась на роскошные груди целительницы, в сравнении с которыми ее скромные выпуклости казались жалкими прыщиками. — Если не хочешь измазаться, разденься. Чего уставилась, у тебя и свои растут очень быстро. Когда ты появилась у нас, вообще ничего ведь не было. — Маара тоже сняла платье, подарок Мерикса. — Ну, взяли!

Они подняли безжизненное тело, перенесли его в соседнюю комнату, уложили в большое мелкое корыто. Орфна принялась поливать Данна нагретой на солнце водой, в которой развела травные настойки. Хотя грязен Данн был чрезвычайно, но все же не так, как год назад, когда они спустились с гор в Хелопс. Вода с тела сливалась черная от грязи и крови, свежей и запекшейся. Когда тело очистилось, они обратили внимание на множество мелких ножевых шрамов вокруг пояса, как будто ритуальных. Разглядев рядом со шрамами круглые плоские выпуклости, Маара поняла, что таким образом Данн спрятал под кожей золотые монеты.

— Не надо! — восклицает она, видя, что Орфна хочет надавить на одно из этих круглых пятен. Взгляд Орфны поднимается на Маару, брови ее изумленно изгибаются. Она ждет объяснений. — Позже… Потом… Я объясню…

Грязную воду выплеснули на солнцепек — там выгорит вся смытая с Данна грязь, вся зараза. И второй раз его омыли травной водой, Орфна осторожно очистила лицо его, вымыла волосы. Обтерли, снова уложили в кровать. Обстригли отросшие ногти, растерли кожу маслом. Орфна озабоченно осмотрела рот, воспаленные десны и расшатанные зубы, такие же, как были у Маары, когда она прибыла в Хелопс. Сейчас у нее во рту сияют два ряда здоровых белых зубов, и она надеется, что Данн тоже скоро сможет без боли жевать и без стыда демонстрировать свои выздоровевшие зубы.

— Итак, перед нами знаменитый Данн, — повторила Орфна. — Похож на тебя. Будет похож, когда поправится. — Вот она у кровати больного, крупная, с пышной грудью, фигуристая, пышет здоровьем и, как кажется, добротой. Выглядит довольной, ибо пациент ее не столь страшен, как казался вначале. Орфна нырнула в платье, вернула в волосы цветок.

— А сейчас, Маара, я тебе советую удалиться, ибо дальнейшее очень непривлекательно.

— Нет, Орфна, я останусь.

Целительница привязала Данна к кровати, подкладывая под веревки мягкие подушечки и сложенные в несколько слоев тряпицы, прикрыла простыней и села рядом.

— Тебе не довелось видеть, как выходят из макового тумана? Маара, я тебя еще раз предупреждаю…

Маара тоже оделась, уселась рядом. «Он, конечно, не знает, что я здесь… — думала она. — А вдруг чувствует?..»

Какое-то время Данн спал или просто лежал без сознания, а может, то и другое вместе, но потом вдруг застонал, его затрясло, он начал рваться, скрежетать зубами, хотя, казалось, все эти действия оставались бессознательными. Как будто спящий бьется с кошмарами или утопающий борется за свою жизнь, пытается вырваться на поверхность. Маара боролась с возникшим в ней желанием развязать брата, обнять его тощее тело, как обнимала в детстве, убежать с ним, защитить его… Но она знала, что Орфна поступает правильно, верила, что та вылечит его, и сидела тихо, наблюдала.

Пришли Юба и Дромас, наведались Кандас и Мерикс, а за ними и множество других, лица их напоминали Мааре физиономии стражников и носильщиков, а возможно, и свою собственную физиономию, когда она смотрела на умиравшую молочницу — которая все-таки не умерла, потому что Маара выпустила ее на улицу, а еще какая-то женщина напоила бедное животное. И Данн тоже не умрет.

Мерикс зашел еще раз, ближе к ночи. Орфна возилась с лекарствами, Маара дремала, сидя рядом с Данном. Мерикс попытался поднять Маару, увлечь ее за собой, уложить в постель, но она лишь крепче вцепилась в руку брата. Мерикс постоял рядом, погладил Маару по голове, поцеловал ее и вышел, провожаемый взглядом Орфны.

— Ты вот груди моей завидуешь, — усмехнулась она. — Но у тебя есть мужчина, а у меня нету.

Орфна вливала в Данна свои исцеляющие и усыпляющие микстуры, а ближе к утру заявила, что то, что входит, должно и выходить, и подсунула под Данна плоскую посудину, решив, что момент настал. Она попыталась стимулировать выход экскрементов, но Данн при первом же прикосновении вскрикнул. Орфна раздвинула его ноги, и обе увидели, что анус Данна превратился в сплошной воспаленный синяк, отливающий черным и зеленым, что сфинктер разболтан и кровоточит. Маара ничего подобного не могла даже представить, но знающая Орфна проворчала:

— Они забавляются этим, пока молодые, и не думают, что в старости в штаны валить будут из-за своих забав.

— В старости… — повторила Маара. Снова она поняла, что живет иной жизнью, не той, к которой привыкли эти изнеженные существа. — Ты уверена, что многие из нас доживут до старости?

— Я непременно доживу, — сказала Орфна, обильно смазывая промежность Данна целебной мазью. — Буду мудрой старухой, знаменитой целительницей. Все, и хадроны тоже, будут стремиться попасть ко мне на прием.

— Они и сейчас стремятся.

— И моя лечебница будет намного больше, и я буду учить других лекарей, и выращу других великих целителей.

Орфна улыбалась Мааре мягко и уверенно, с едва лишь заметным вызовом, отражающим ее глубоко запрятанные сомнения.

— Знаешь, — начала Маара после долгой паузы, — я усвоила здесь одну истину. Хочешь, скажу?

— Конечно, — сразу проявила интерес Орфна, чуть улыбнувшись. «Ну вот опять», — означала эта улыбка.

— Ты можешь сколько угодно говорить людям правду, но они не смогут тебе поверить, не смогут понять, если на себе не испытали того, о чем ты говоришь. Вот я, к примеру, скажу тебе: «Орфна, ты не сможешь ничего купить, если у тебя нет денег», — и ты ответишь: «Да, разумеется».

— Да, разумеется, — повторила Орфна, снова улыбнувшись.

— Но ты не поймешь, как можно ходить с кучей монет, на каждую из которых можно купить дом или три часа полета на небоходе, и не иметь при этом возможности купить хлеба или спичек, так как у тебя нет мелких денег.

— Разменять золото. В чем сложность?

— Именно в этом сложность.

Весь следующий день Данн метался, вопил, стонал, требовал, умолял дать ему маку. Орфна его мольбам не внимала, как ни в чем не бывало ухаживала за пациентом, пичкала разными снадобьями. К ночи он совершенно изнемог, и Орфна дала ему снотворного настоя на конопле и маке.

— Но ведь это продлит его мучения, — насторожилась Маара.

— Мака здесь очень мало, но, чтобы успокоить, достаточно. Прекратить полностью разом — можно, но опасно. Он слишком слаб, может не выдержать.

И Данн заснул здоровым сном, а Маара пошла к Мериксу, и он обнял ее, как будто обрел сокровище, которое считал утерянным навеки.

Так проходили дни. Маара и Орфна боролись за Данна, вытаскивали его из болезни, а на ночь Маара возвращалась к Мериксу.

И вот Данн снова здоров, хотя и слаб. Маара спросила, что удерживало его в башне столь долго. Брат поднял взгляд к потолку, как будто пытаясь найти там ответ. Он смотрел в потолок, а Маара и Орфна глядели на него, держа его за руки, каждая со своей стороны кровати.

Данн рассказал, что сбежал, когда узнал, что в башнях укрываются беглецы. Там он присоединился к группе беглых рабов, по большей части махонди, но были среди них и хадроны, попадались и другие. Только мужчины. Женщины держались обособленными группами, опасаясь изнасилований. Шайка, в которую вошел Данн, промышляла воровством с полей, затем перешла на наркотики со складов, через посредников. Он упомянул Кулика. Сначала Данн лишь продавал наркотики, затем и сам пристрастился к ним. Тут речь его потеряла связность, он начал запинаться, заикаться.

— Там был… очень злой человек. — Это уже голос маленького Данна. — Злой дядька. Он сделал Данну больно.

Его память отказывалась воспринимать слишком страшные для него факты.

— Может быть, злых было двое? — спросила Маара?

— Двое? Двое? — Глаза Данна забегали, он явно не хотел неприятных воспоминаний.

— Когда мы тебя нашли, рядом лежали двое, — медленно проговорила Маара, внимательно следя за братом. — Один полумертвый, умирающий, при последнем издыхании. Второй мертвый, с перерезанным горлом.

— Нет, нет! — встрепенулся Данн, удерживаемый девушками.

Орфна предостерегающе подняла палец и тут же поднесла Данну успокоительное.

Данн заснул, а Маара сидела рядом и размышляла. Как и в первый раз, он объединил двоих воедино, слил их в образе «гада», «злого дядьки», которого и убил. Одного.

Возвращение к пережитому в башне отбрасывало Данна в детство, он начинал говорить с детскими интонациями, по-детски гримасничал, но вскоре пароксизмы детства его оставляли, он мрачнел, часами лежал, не желая пошевелиться, не видя ухаживающих за ним женщин, удивляясь, когда случайно взгляд его падал на одну из них.

«Мы сидим тут, возле него, чистые, аккуратные, и даже я воткнула цветок в прическу, — думала Маара. — Конечно, ему кажется, что мы из иного мира, как будто снимся».

Вскоре у Орфны появился еще один больной. Привели бушующую Иду, вообразившую, что ее драгоценный ребенок умер, — на самом деле младенец пребывал в добром здравии, вместе с двумя другими служил усладой всей общине.

Иду поместили в соседней комнате, Орфне не приходилось далеко бегать от одного пациента к другому. Маара оставалась с Данном, наблюдала за его выздоровлением, довольно болезненным, как будто он просыпался, стараясь вырваться из мира кошмарных сновидений. Однажды Маара застала брата сидящим на кровати, глубоко наклонившись вперед; он отвел в сторону гениталии и рассматривал область анального отверстия, заживающего, но все еще страшного. Лицо его исказила гримаса отвращения, он откинулся на спину, прикрыл глаза рукой, не желая встречаться взглядом с сестрой.

Почти месяц назад четыре девушки ушли к молодым хадронам, и три из них забеременели. Юба навещал их и сообщил, что им там очень неплохо, они всем довольны. Они больше не считали хадронов противными, две забеременевшие даже захотели остаться со своими партнерами. Еще четыре девушки отправились к хадронам, теперь там жили уже шестеро махонди. Двор опустел. Половина женщин ушла к хадронам, хотя вернулась одна беременная. Забеременевшая от хадрона. Рук не хватало, и Маара помогала готовить пищу. В город она больше не выходила, боясь повторного похищения. Она не беременела, и Мерикс меланхолически заметил:

— Да, значит, ты и вправду не спала с отцом.

— Я все время твержу тебе об этом! — укоризненно вскинулась на него Маара.

Данн покинул койку в лечебнице и вышел во двор, где работали женщины, но переполнявшее его мрачное беспокойство пугало окружающих, и он удалился в комнату собраний. Здесь тоже произошли изменения. Занавес, скрывавший карту, отдернут. Маара в своем познавательном рвении так часто пользовалась картой, что Кандас почти перестала ее закрывать. Данн сидел там, хмуро разглядывая карту, и Маара навещала его, как только находила свободную минуту.

Состояние Иды улучшилось, но она продолжала донимать всех обвинениями и жалобами, ругала Кайру и жалела, что хадроны не успели ее «уволочь к себе и обрюхатить». Она вдруг закричала, что Данн вор, — в тот самый день, когда он обнаружил, что пропали спрятанные на дне его мешка золотые монеты, которые он не успел засунуть под кожу. Данн пожаловался Юбе, и тот заверил его, что золото ему обязательно вернут. А пока Ида сидела за столом, играя одиннадцатью сияющими желтыми дисками. Пальцы ее как будто всасывали из этих металлических кружочков счастье и покой.

Маара спросила Данна, причиняют ли ему беспокойство монеты, погребенные под кожей, и Данн ответил, что да, беспокоят, но лишь когда о них думаешь.

— Может быть, стоит попросить Орфну сделать то же самое для меня, — подумала вслух Маара.

— И не мечтай, не буду! — замахала руками Орфна.

— Помнишь, ты сказала, что не стоит прятать их в задницы или в твою щель? — припомнил Данн давно забытый разговор с Маарой. — Ты была права. Когда ищут, туда в первую очередь заглядывают.

Эта тема явно показалась Орфне неудобной. Она перевела умоляющий взгляд с брата на сестру:

— Ну, Данн, дорогой… Маара…

Позже, оставшись наедине с братом, Маара сказала:

— С ними нельзя так. Они жизни не видели. Для них все надо смягчать.

Вскоре Орфна принесла Мааре большое ожерелье из ореховых скорлупок. Крупные овальные коробочки и вправду хорошо подходили для монеток, но ожерелье на тощей шее Маары смотрелось громоздко, сразу привлекало внимание — да и кто же путешествует в ожерельях!

— Так и будешь держать все в одном месте? — спросил Данн, кивнув на талию Маары, которую по-прежнему обтягивал монетный пояс.

— А что делать? Волосы у меня еще не отросли.

— Может, в башмаки? В рабочих башмаках можно много чего спрятать.

— Башмак и потерять нетрудно, и стащить могут.

— Наверное, лучше всего в кармане для ножа.

— Да, одиннадцать монет там как раз поместятся.

— Поместятся, но сначала их надо вернуть.

— Ида немного свихнулась, — пояснила Орфна. — Ее можно назвать слегка сумасшедшей.

— Тебе нужен нож, Маара, — вспомнил Данн. Он хотел покинуть Хелопс немедленно, но Маара и Орфна бурно запротестовали, ссылаясь на его еще слабое здоровье.

Скоро на Хелопс навалился второй за время пребывания здесь Маары и Данна сухой сезон. Молочная скотина не желала покидать своих сараев, чтобы не дышать пыльно-песчаной смесью, пронизывавшей воздух снаружи.

— Теперь жди бунтов в городе, — пророчествовала Лариса по поводу очередного снижения пайков. Хотя она знала, что народ покидает город и там уже почти никого не осталось, усвоить это ей и остальным махонди было трудно.

Из двенадцати молодых женщин, переселившихся к хадронам, десять забеременели, причем шесть из них решили остаться на новом месте с людьми, которых они еще недавно считали врагами.

Маара надевала теперь слишком большое платье и носила его не подпоясывая. Ведь прошло уже четыре месяца с того дня, когда она сообщила хадронам о своей якобы беременности.

Данн все торопил с уходом, пока сухой сезон не высосал из Хелопса всю жизнь. Маара понимала, что он прав, но сердце болело при мысли о необходимости покинуть Мерикса. Надо — но никак.

Юбу вызвал Карам, расспрашивал о состоянии детишек. Как бы между прочим осведомился о Мааре. Как ее здоровье и как состояние плода?

Юба напустил на себя гордый вид счастливого родителя и закивал головой.

— Очень хорошо, спасибо, вполне здорова. Да, действительно, пора бежать.

Вечером накануне бегства община в полном составе, с детишками, собралась в зале заседаний. Маара и Мерикс надели лучшую одежду, которую Маара хранила на дне своего мешка, и выглядели женихом и невестой. Послышались восхищенные возгласы, все удивлялись качеству ткани, отделке, окраске, кружевам.

— Я его хочу! — воскликнула Ида. — Дай его мне!

— Не получишь, — сурово сказал Данн и тут же добавил: — А я получу мои монеты. Отдавай золото!

Ида надулась:

— Ида хочет монетки. Не отдам монеток.

Данн шагнул к Иде.

— Отдай немедленно!

— Нет, нет, нет… — залепетала Ида и сразу почувствовала на своем горле лезвие ножа.

— Отдай, не то зарежу!

Она завопила что было мочи, вытащила из-за пазухи кошелечек, и Данн сразу выхватил его из ее руки.

Все замерли, пораженные. Маара тоже. Но она понимала мотивы брата и подошла к нему:

— Данн, Ида всего лишь шутила, — попыталась разрядить обстановку Дромас.

— Шутила… Она жизнью шутила. Своей и нашей.

Конечно, после такого инцидента собрание развалилось.

В помещении повисла неловкая тишина, все взгляды устремились к двери. Но Маара тут же вскочила и обратилась к Кандас с просьбой открыть карту.

— Я хочу кое-что сказать.

В этот вечер карту скрывал занавес, и Кандас неохотно потянула за шнур, открыв ее. По глазам большинства присутствующих Маара увидела, что те не понимают значения этого странного изображения. Для них это была какая-то диковинная вещь, почему-то ценная для Кандас. Некоторые не проявляли к карте вообще никакого интереса, даже голов не повернули. Кандас подвинула к карте лампы, интересующимся стало лучше видно. Эту сцену Маара всегда вспоминала, думая о Хелопсе. В комнате около двадцати человек. Женщины в мягких цветных платьях, с распущенными по плечам волосами, мужчины в желтых домашних одеждах, на всех падает мягкий свет ламп.

При первом же взгляде на карту бросалось в глаза изобилие белого — этим цветом закрашена вся верхняя половина от левого края до правого. От белого вниз на голубом фоне отрастали большие раскрашенные в разные цвета фигуры. На одной из них крупными буквами написано: «ИФРИК». Карта эта не отличалась изяществом исполнения, характерным для вещей, вроде тех, что были надеты на Мааре и Мериксе. Ее довольно грубо намалевали на светлой коже. Ясно выделялись швы, соединяющие шкуры, зрителю следовало делать определенное умственное усилие, чтобы не принять их за изображенные на карте линии.

На другой фигуре, похожей на Ифрик, написано: «ЮЖНЫЙ ИМРИК». Обе фигуры раскрашены, на них нанесены черные линии, обозначающие реки, и точки городов с надписанными рядом названиями. Маара понимала, что люди не поймут изображенного на карте без дополнительных объяснений. И Кандас, как будто нерешительно, медленно приступила к пояснениям:

— Вот это, белое, — лед. Льда никто из нас никогда не видел. Лед — белый камень, в который превращается вода, когда очень холодно. Лед и снег. А это… — Она показала на нижнюю часть. — Это мир без льда. Мы живем здесь, в Ифрике. — И Кандас ткнула в точку на карте. — Вот эта точка — Хелопс. — Послышались охи и вздохи. Народ удивлялся, какой, оказывается, большой мир и какой маленький Хелопс. — Но не надо думать, что мир такой плоский, как эта карта, — продолжила Кандас, вытаскивая из ниши в стене под картой что-то большое и круглое и водружая этот предмет на стол.

Это оказалась большая кормовая тыква, внутри полая, а снаружи разрисованная белым, синим и другими цветами. Но на этом шаре белого цвета было намного меньше, чем на карте.

— Вот, посмотрите. — Кандас указала на белое пятно на верхушке тыквы. — Здесь лед. Немного здесь, немного снизу. Таким мир был давно, говорят, двадцать тысяч лет назад, может, и больше. Здесь, — она провела рукой по глобусу, а затем указала на верхнюю половину карты, — было тепло. Много городов, много людей, никакого льда. Но потом климат изменился, лед разросся и закрыл все это. Города исчезли подо льдом. Мир уменьшился. — Она показала на Ифрик и Южный Имрик. — Но когда-то мир был большим. — И снова жест на глобус.

Маара, испытавшая этот процесс на себе, представляла, что сейчас творится в умах людей, сопоставлявших громадное и ничтожное. Они думали, что Ифрик невообразимо велик, потому что Хелопс на нем всего лишь точка. Смотрели на выступающий из-подо льда треугольник, который Кандас назвала Индом и на котором вроде бы — хотя, кто знает? — тоже проживало много людей, снова переводили взгляд на Хелопс, — тот был для них миром в центре Хадрона, который Кандас очертила пальцем в центре громадного Ифрика.

— Здесь льда никогда не было. Ифрик льда не знал. Южный Имрик тоже льда не знал. Климат много раз изменялся, но льда не было. Так мы считаем. И в Инде льда не было. И на островах… — Она указала еще дальше, где на синем выделялись вспышки других цветов. — Мы моря не видели и вряд ли увидим, но некоторые о нем слышали. Море — это вода. Много соленой воды. Большую часть мира закрывает вода. — И она повернула тыкву, чтобы показать.

— Откуда ты это знаешь? — обиженно, почти возмущенно спросила одна из женщин.

Маара поняла ее переживания. Так люди реагируют, когда рушатся их представления, руководствуясь которыми они существовали в мире.

— Все знания из древних библиотек, из-под песка. — И она повернулась к Мааре. — Ты хотела что-то сказать.

Маара подошла к стене и обвела взглядом лица присутствующих, лица недовольные, недоверчивые. Лица людей, не желающих ничего узнавать.

— Это произошло быстро, — начала Маара. — Так мне рассказала Кандас. Вот таким, — она показала на глобус с небольшими белыми нашлепками вверху и внизу, — мир был пятнадцать тысяч лет назад. А потом, за каких-то сто лет, лед расползся и занял все это место.

— За каких-нибудь сто лет! — насмешливо повторила семнадцатилетняя девица. Для нее что сто, что тысяча лет одинаково непонятно, все равно как слова беседующих взрослых, услышанные играющими на полу детьми.

— Здесь жили люди, здесь было много городов. — Маара показала на верхнюю часть тыквы. — Здесь было много еды, много воды. И все это рухнуло, и людям пришлось убегать, потому что они знали: лед наступает. И все это не намного больше, чем два раза по семнадцать лет.

Из глаз девицы брызнули слезы.

— Такое может наступить очень быстро, поймите же, — заклинала Маара. — Все это, — она медленно повернула глобус, — такое удобное, обжитое, привычное — превратилось в пустыню, покрылось льдом.

Люди вздыхали, им было неуютно здесь, не терпелось уйти.

— Маара беспокоится о нас, — сказал Юба. — Она хочет, чтобы мы ушли из Хелопса.

— Куда?.. Как?.. Почему?.. — послышались голоса.

— На север. Там много воды и пищи.

Нет, этого им не осилить. Даже тем, кто уже слышал речи Маары. И они пятились, ускользали, выходили из зала.

Данн, не обращая внимания ни на уходящих, ни на остающихся, сказал Мааре, что им завтра рано вставать и что пора паковаться. Его не интересовало внимание или невнимание общины. К нему подошла лишь Орфна, обнявшая своего пациента и напомнившая, что мак опасен, и особенно ему.

Мерикс и Маара не ложились. Маара и Данн укладывали мешки, а Мерикс мрачно следил за ними.

На самое дно мешка Маары легли древние праздничные наряды, так украсившие ее и Мерикса. Оставшаяся коричневая рубаха. Зеленое домашнее платье и синее. Мерикс настоял, чтобы она взяла их. Легкие башмаки. Штаны и рубахи Мерикса, которые она носила на выход. Чистая рубаха рабыни. Спички, мыло, гребень. Соль, лепешки, сухофрукты. Небольшой мех с водой на случай, если она оторвется от Данна.

В мешок Данна легли одежда раба, набедренные повязки, еда. Сверху поставили заполненный водой старый бидон с чистой водой из глубокого колодца. Он облачился в ту старую одежду, в которой прибыл в Хелопс, считая, что так лучше всего. Одиннадцать золотых спрятал на дно кармана для ножа. Маара тоже натянула ту одежду, в которой пришла. Орфна пришила к ней карман для нового ножа в кожаных ножнах. На голову Маара надела маленькую шерстяную шапочку.

Кандас прислала за ней, позвала попрощаться. Маара застала ее перед картой, верхняя часть которой была закрашена белым.

— Упрямая ты, Маара. Ты понимаешь, в какое положение меня ставишь? Я должна либо удержать тебя силой, либо отпустить навстречу страшным опасностям.

Маара, к удивлению своему, поняла, что Кандас вот-вот заплачет. «Значит, ей не все равно, что случится со мной», — подумала она.

— И бесчувственная. Ты разбиваешь сердце Мериксу.

— Я буду помнить вас всех. Буду думать о вас.

Кандас горько усмехнулась:

— Ты сможешь думать о нас, потому что ты жила с нами и знаешь, как мы живем. А как мы сможем думать о тебе, не зная, где ты и что с тобою?

И Кандас действительно заплакала. Маара осторожно подошла к ней, обняла старую женщину, несшую на хрупких плечах тяжкую ношу ответственности за судьбу общины.

— Ужасно, ужасно… — прошептала Кандас. — Видеть, как твоя семья уменьшается. — Она овладела собой, оттолкнула Маару, в голосе ее звучала горечь. — Люди рисковали собой, жертвовали жизнью ради твоего спасения. Горда… И не только он. Драгоценные дети… А ты…

— Кандас, но чем эти дети столь драгоценны? Ты так считаешь. Кто еще? Вы рабы хадронов. Кем бы мы ни были в Рустаме, это осталось там, под песками. Если уж мы столь драгоценны, то нам следует выжить. А как мы выживем здесь?

С каменным лицом Кандас протянула Мааре кожаный кошелечек с мелочью.

— Иди. Если кто-нибудь направится к нам, передай весточку.

— Кандас, никто теперь не пойдет на юг, никто. Неужели ты не понимаешь?

На веранде Мерикс и Маара обнялись, смешивая слезы на прижавшихся одно к другому лицах. Данн оперся плечом о столб, глядя в сторону восходящего солнца. Предыдущим вечером Данн навестил Фелис.

— Что, не понравилось в рабах? А сестра твоя где?

— Мы хотим на север. Сколько?

— Куда?

— В Речные города.

— Там вы не задержитесь. У них тоже дела идут неважно. За две монеты на каждого я доставлю вас до большой реки. По ней можно двинуться дальше. Приходите сюда завтра сразу после восхода.

Данн молча кивнул.

— Последний рейс. Здесь нечего больше искать, а Маджабу уже давно конец.

Вернувшись к Мааре, он услышал от нее:

— В последний раз Фелис подобрала нас, потому что ей дали указания заманивать одиночек и доставлять их к хадронам. Почему ты думаешь, что она не обманет нас?

— Мы заплатим четыре золотых. Кроме того, она нас не обманула и в тот раз.

— Она может взять четыре золотых и продать нас еще кому-нибудь.

— Но ведь она предупредила нас в прошлый раз, так?

— Ладно, все равно выбора нет.


9

Маара и Данн сидели в носилках, сжимая мешки и монеты, обнаженные ножи лежали рядом на сиденье.

Прибыв к месту стоянки небохода, они удивились, увидев Фелис застывшей в странной позе и рассматривавшей что-то на земле, как будто она увидела змею и боялась пошевелиться, чтобы не привлечь внимания опасного животного. Маара подумала, что, когда она впервые увидела Фелис, та показалась ей небесным видением — в синем рабочем наряде, с чистым лицом и чистыми расчесанными волосами. Но с холеными женщинами махонди утомленную, изработавшуюся Фелис, конечно, никак нельзя было сравнить. Потом она увидела, на что пристально смотрит Фелис, но тоже не сразу поняла, в чем дело.

Под небоходом и вокруг него валялись желтые шары, смахивающие на кислофрукт, размером с кулак Маары, блестящие, без всякой пыли, скользкие, покрытые слизью, похожей на слюну. Шары эти пульсировали, дергались, один из них тут же лопнул, из него вылупился жук-клешневик и замер, отдыхая и привыкая к новой среде обитания. Приглядевшись, они увидели и мамашу. Самка клешневика, прикрытая колесом небохода, вибрировала яйцекладом, из которого медленно выползали все новые и новые яйца. Самка не сводила глаз с троих людей и угрожающе вытягивала в их сторону клешни, каждая из которых в состоянии была отхватить руку взрослого мужчины. Лопнуло еще одно яйцо, еще, еще… Один из новорожденных жуков залез на колесо, за ним другой.

— Живо! — бросила Фелис, перешагнула через кишевшую под ногами массу и оказалась в небоходе. Маара и Данн последовали за ней.

Зачихал, закашлял и наконец загудел двигатель, небоход покатил, давя колесами зазевавшееся потомство. Навстречу показались несколько солдат. Увидев движущуюся машину, они побежали к ней.

— Не хотят с вами расставаться! — закричала Фелис через плечо и оторвала машину от земли.

Солдаты, чтобы израсходовать боевой пыл, принялись обрабатывать дубинами, ножами и сапогами матку и ее потомство. Один поскользнулся на слизи, его вырвало от отвращения. Мамаша, бросив потомство на произвол судьбы, с невероятной скоростью шмыгнула прочь и скрылась за сараями. Фелис открыла люк в полу, выглянула вниз. Два жука еще цеплялись за колеса.

— Ничего, скоро их сдует, — сказала она и захлопнула люк.

Фелис направила небоход вдоль северного шоссе, дорожное покрытие которого сияло, как водная поверхность. На проезжей части пусто, но по параллельной грунтовой дороге толпы беженцев передвигались в северном направлении. Хелопс умирал. В восточной части города еще замечалось на улицах какое-то движение, но центр вымер. Воды в резервуарах мало, она покрыта пленкой пыли и не блестит. Виднеется дом общины махонди, во дворе которого, наверное, народ собирается сейчас к утренней трапезе. Может, и о ней вспоминают. Сердце Маары сжала тоска, она остро ощутила утрату. Она страдала, но глаза ее оставались сухими, и думала она, что и Мерикс, и все остальные скоро превратятся в полузабытый сон и сердце ее остынет.

Вскоре башни центральных кварталов Хелопса уже превратились в крохотные выросты на горизонте, а затем и вовсе исчезли. Иссякло и шикарное шоссе, теперь они летели над поросшими засохшим кустарником пустошами.

Данн открыл люк в полу, ему не давали покоя жуки, и как раз успел увидеть, как они отвалились от колес и исчезли внизу. «Интересно, — думала Маара, — как жители Хелопса, как махонди, так и хадроны, справятся с нашествием клешневиков?» Их гигантские клешни, казалось, угрожали ее сердцу, но все же она уже чувствовала, что оставшееся позади бледнеет, покрывается дымкой. И она даже радовалась этой растущей отчужденности.

Час полета над сухими кустами, над полупустыней, снова над кустами — и снизу показалась тонкая темная полоска мелкой речки, окаймленная пышной зеленью. Впереди замаячил город, и Фелис сообщила, что здесь придется остановиться для заправки сахарным маслом и что им следует оставаться в кабине и вести себя тише воды, ниже травы. Народ в городе весь оказался на одно лицо, что видевших такое впервые шокировало, пугало, ввергало в панику.

— Нам ведь это не впервой, правда, Данн? — Маара старалась подбодрить брата, помня его реакцию на одинаковые лица странников, пришедших в скальную деревню. — Понимаешь, Данн? Они все на одно лицо.

Данн усмехнулся:

— Не беспокойся, Маара. Со мной все в порядке. Я их уже видел раньше, когда бродил один. Целый город таких видел на востоке.

Что ж, речь не малыша, но зрелого мужчины. Маара успокоилась.

Небоход опустился на обширную площадку. В кабину хлынул жаркий воздух, с пассажиров ручьями лил пот. Фелис схватила две емкости, еще раз предупредила:

— Не выходить! — Затем спрыгнула на землю и зашагала прочь, не обращая внимания на народ, сбежавшийся, чтобы поглазеть на диковину.

Люди на первый взгляд такие же, каких запомнила Маара: крупные, плотные… Но нет, глаза у этих не светлые, а карие. Кожа не сероватая, а матово-коричневая. Шапки волос не светлые, а каштановые. Физиономии одинаковые, носы круглым клубнем, лбы низкие из-за нависающих волос. И одежда коричневая, как будто их целиком макали в краску, цельно-коричневые какие-то.

Данн сжал ее руку.

— Они совсем дурные. Не делай резких движений, не дразни. Недоумки какие-то. Прямо как звери.

Местные стягивались к машине даже не как звери, а как гигантские насекомые, преодолевая страх и гонимые любопытством. И как только они сами различают друг друга? Совершенно одинаковые лица, до мельчайших черточек. Переводя глаз с одного на другое, снова глядишь в то же самое лицо. Они выползали из домов, проулков, улиц, окружили небоход густой толпой, и громоздкая машина казалась хрупкой посреди этого скопления крупных коричневых фигур. Один из них вытянул громадную руку и пощупал волосы Маары.

— Не шевелись! — прошипел Данн.

Другой ткнул пальцем ей в щеку. Кажется, это мужчины. Толпа самцов? Еще один потыкался в дверь кабины пилота, но та не поддалась. Машина закачалась. Почувствовав это, они принялись пихать ее со всех сторон, но хаотичность их усилий привела к тому, что небоход лишь дрожал и колыхался, опрокидывание ему не угрожало. И тут раздался крик Данна, заставивший всех отпрянуть. Один из жуков-клешневиков пережил полет и теперь пытался удрать.

— Бейте его! — закричал Данн.

Но существа эти соображали туго. Сначала они ничего не поняли, а когда поняли и, мешая друг другу, попытались расправиться с жуком, тот уже миновал их бестолковую толпу и унесся к домам. Проводив жука взглядами, они снова сосредоточили интерес на машине. Появилась Фелис; она бежала к небоходу и вопила во все горло, испугав коричневую публику, освободившую ей проход. Она прыгнула на свое сиденье, запустила двигатель и подняла небоход. За ними потянулись коричневые ладони, к счастью не слишком проворные. Небоход рванулся прочь, накренившись на повороте, и все трое увидели под собою кошмарное бесконечное однообразие задранных вверх лепешек коричневых лиц. Отлетев от города, Фелис посадила небоход, выскочила и залила сахарное масло в топливный бак. Заправив машину, обратилась к пассажирам:

— Ну-ка, вытряхивайтесь.

Брат и сестра вылезли, остановились перед машиной, и Фелис критически осмотрела обоих, рассказав попутно о том, что город, который они только что миновали, заселен одними лишь мужчинами, а женщины — с виду не слишком отличающиеся от мужчин — живут в женском городе неподалеку. А встречаются они в дни равноденствия и солнцестояния, когда и происходит спаривание. Покончив с аборигенами, Фелис занялась Маарой и Данном.

— Слишком уж вы оба аппетитные, скажу я вам. Надо вас замаскировать.

Маара и сама побаивалась за свою безопасность. Выглядела она уже намного лучше, чем совсем недавно. И Данн тоже весьма симпатичный юноша.

— Беглые рабы! Да вы и есть беглые рабы. Но плохо, что вы так и смотритесь. Соблазн для любого работорговца. А они ведь отнюдь не все такие добренькие, как я.

— Скажи, сколько бы ты получила за нас от хадронов? — спросила Маара.

— Сущие пустяки. Уж очень вы были дохлые. Если б здоровые — другое дело, тогда б примерно около стоимости вашей золотой монеты. Я тебя понимаю. Ты хочешь сказать, что я вас отпустила, потому что за вас все равно много не выручить.

Маара улыбнулась. Обе не в обиде.

— Значит, ты хочешь сказать, что у тебя золотое сердце?

— У тебя, наверное, кое-что прикоплено, — предположил Данн.

— Да, кое-что есть. Выгодное занятие — людьми торговать.

Она подошла к машине, вынула откуда-то из-под сиденья рабочий комплект, блеклые синие штаны и куртку.

— Дешево отдам. — Данн отсчитал ей несколько монеток, пока она не остановила его. — Это ты надень, — сказала ему Фелис. — Для тебя угроза еще больше, чем для твоей сестрицы.

— Еще бы, — самодовольно ухмыльнулся Данн к тихой радости Маары, старавшейся изгнать из памяти образ брата, растоптанного и поруганного судьбою, каким он был еще совсем недавно.

Переодеваясь, Данн на мгновение остался лишь в узкой набедренной повязке. Фелис, смеясь, отпустила смелый комплимент его стати и добавила, что и сама бы не прочь его соблазнить, если бы пути их не расходились. Данн не остался в долгу, и это тоже порадовало Маару. Она втайне опасалась, как бы Данна снова не потянуло к наркотикам и к мужчинам.

Данн оделся, засунул в карман нож.

— Совсем другой вид, — одобрила Фелис. — Теперь вы сойдете за мастерового с рабыней-служанкой.

Она достала из машины хлеб и воду, все трое уселись в тени машины, перекусили. Вокруг простиралась желто-бурая равнина, покрытая прибитой к земле высохшей травой, но сидели они не на пересохшей корке, а на мягкой трухе из смеси почвы и еще не перегнившей травы. Земля еще помнила о дожде. И воздух, почти чистый, почти без надоевшей пыли, почти не закрывает высокого неба.

— Итак, летим дальше, — деловым тоном начала инструктаж Фелис. — Когда прибудем, вы прямым ходом дуете к реке и обеспечиваете себе место на завтрашней посудине. Потом баиньки, адрес я вам дам. Про братика-сестричку забудьте, прикиньтесь нормальной парочкой. Так безопаснее. В город не суйтесь, не любят там чужаков. А я постараюсь дозаправиться и пущусь на восток. Продам небоход, хватит с ним возиться. Ни запчастей, ни горючего не добыть… Одна морока.

— А потом что?

— Что-нибудь подвернется. — Фелис явно не испытывала страха перед неизвестностью завтрашнего дня. — Может, паром куплю, какая разница, в реке утонуть или с неба рухнуть.

— Наверное, мы больше не увидимся, — сказала Маара.

— Что ж, так в жизни заведено. Встречаемся и расстаемся. Чаще навсегда, а бывает… Чего загадывать?

Данн начертил на песке контур Ифрика. Он обозначил Рустам сухой травинкой, мелким камушком отметил скальную деревню, листиком — Хелопс, а еще один камушек вручил Фелис и спросил:

— Где будем вечером?

Фелис опустила камушек на расстоянии половины ладони от Хелопса. От этого места до Рустама добрая пядь.

— Видишь, Маара, куда мы уже добрались!

По физиономии Фелис Маара поняла: та не верит, что они продвинутся дальше.

— Но ведь и в Хелопсе ты не верила, что у нас что-то выйдет, — обратилась к ней Маара.

— Не верила. И сейчас не верю. И все равно — удачи вам. Вы мне чем-то приглянулись, ребятки.

— Удачи? — переспросил Данн. — Сила в знании. — Он ткнул пальцем в то место, куда, по словам Фелис, они направлялись. — На глобе здесь все зеленое, реки текут, много воды.

— Глоб? Что это такое?

— Ну, это… какой был мир раньше… давным-давно.

— Мне это неведомо, — пожала плечами Фелис.

— На карте, там, где весь верх мира белый, север Ифрика не коричневый, как на глобе, потому что до льда там была пустыня, а теперь совсем наоборот. И на глобе здесь, где мы, много рек и много зелени.

— Ну, реки-то есть, а вот насчет зелени… Но я толком все равно не понимаю, о чем ты толкуешь. — Чувствовалось, что Фелис обиделась. — И вот что я тебе скажу, парень. Не всем сказкам, которые услышишь там, в квартале махонди, стоит верить. Они там мастера сено на уши повесить, глаза пылью запорошить, себя умниками выставить.

Полетели дальше, под солнцем, вылезшим в самую верхушку незапыленного неба, а потом уползшим влево, влево и вниз, и увидели под собой реку; у реки небольшой городок, населенный немалым количеством какого-то народа. Машина приземлилась. Народ оказался самого пестрого подбора, разных цветов кожи, волос, одежды. Ни махонди, ни хадроны, а на кого похожи, и не сказать.

К машине мгновенно стянулась небольшая толпа зевак. Фелис растолковала, куда идти, указала направление, еще раз пожелала удачи и скрылась вместе со своей колымагой в восточном направлении.

Маара и Данн попали в окружение толпы, любопытной, но не враждебной. Пока, во всяком случае, не проявлявшей никаких враждебных намерений. Они выбрались из окружения и быстро зашагали в указанном направлении. Солнце все еще припекало, воздух наполнял легкие, как перегретый пар.

Дома вокруг из дерева, лишь изредка встречались сложенные из глиняного или илистого кирпича. Кровли сплошь соломенные. Местечко выглядело вполне обжитым, даже процветающим. Никаких признаков упадка и запустения.

Они нашли домик в проулке, вошли и увидели перед собой крупную женщину, рубившую на разделочной доске какие-то корнеплоды. Женщина оглядела их, выслушала, усадила за стол, на котором, кроме овощей, находились миски и ложки, приготовленные к ужину. На вопросы женщины оба отвечали осторожно, сообщив лишь, что они из Хелопса.

— Да, — кивнула хозяйка, — из Хелопса бежит народ, много вас нынче из Хелопса, даже, пожалуй, многовато будет.

Данн осведомился насчет пристани, и хозяйка сразу пообещала отправить туда сына, чтобы обеспечить им места. Им самим она настоятельно рекомендовала наружу без надобности не соваться.

— Грабят вашего брата беженца нынче уж очень часто. Хотя, — она покосилась на Маару и Данна, — что с вас возьмешь-то… Да и работорговцы тут шастают… — Хозяйка задержала взгляд на одежде Маары.

Ужин оказался необычным: какая-то тушенка из овощей, в Хелопсе невиданная и нееданная.

Об отношениях их хозяйка не справлялась, отвела им заднюю комнату с несколькими лежанками и с зарешеченными окнами. Маара легла так, чтобы видеть окна. Данн уселся и принялся считать деньги, подаренные Кандас, распределяя их по мешочкам, половину которых отдал Мааре. Девять оставшихся золотых монет он пытался приспособить в карманы, в башмаки, но в конце концов надумал засунуть их в еще один мешочек, не отличавшийся от наполненных мелочью. Проверили запасы хлеба и решили, что надо докупить у хозяйки.

На эту возню ушло больше часа.

Маара подумала, что в этом разница между изобилием и скудостью, нуждой. В Хелопсе она не задумывалась, откуда что берется, ей не надо было подсчитывать, экономить, жаться над каждой крохою. А здесь это первая забота!

Они заснули, а среди ночи проснулись и увидели за окном два силуэта. Решетка чуть скрипнула, и силуэты растаяли во тьме. Они снова заснули, Маара почувствовала себя в объятиях Мерикса и проснулась — как оказалось, не от этой приснившейся ласки, а от хрипа Данна. Брат ее бился в ночном кошмаре, скрипел зубами, выкрикивал чьи-то имена и обещания убить… Ей показалось, что помянул он и Кулика.

Утром Маара рассказала Данну о его ночных битвах. Он только махнул рукой: кошмары преследовали его каждую ночь. Кулика он ничем не выделил, сказал, что тот лишь один из нескольких складских воришек, поставщиков-посредников. Маара видела, что тема ему неприятна. Они спустились к столу, позавтракали, выпили чаю из какой-то прибрежной травы. Расплатившись с хозяйкой, спросили ее насчет хлеба, и она выдала им за пару монеток еще несколько лепешек. Распрощавшись, Маара и Данн двинулись к реке. Пристань оказалась утоптанным берегом, неуклюжая барка длиною шагов в тридцать и шириною в половину этого удерживалась единственным растрепанным канатом, кое-как привязанным к торчащему на кромке берега пню. Народ уже занимал места под бдительным оком судоводителей. Маара и Данн уселись на скамью под камышовым тентом и принялись бить кровососущих мошек, тучи которых вились над водой. Пассажиры вовсю обмахивались веерами и всем на них похожим, один даже использовал для этой цели надкушенную лепешку. Появился пацан с кучей камышовых вееров, ловко прыгнул на борт и открыл торговлю. Товар его пользовался спросом, Маара и Данн купили два веера и тут же их задействовали. Парень выполнил лихой прыжок из лодки на берег, раскланялся на взрыв последовавших за этим аплодисментов и растаял вместе с городком позади, в удаляющемся прошлом…

И вот Маара и Данн, проведшие всю жизнь свою в сухой пыли, привыкшие к скрипу песка на зубах, к жажде и беспокойству за глоток воды, плавно движутся по реке, и река эта кажется им громадной… хотя и они видят, что была она намного полноводней. Уровень воды понизился футов на десять, и там, где плескалась вода, подводные растения уступили место сухопутной траве. Драконы валялись на берегу, мокли в воде у берега, высовывали головы из-под воды. Иные достигали в длину половины лодки. С лодкой управлялись двое с длинными шестами, один на носу, другой на корме. То есть шесты уверенно доставали до дна. На лодочниках плотные штаны, заправленные в сапоги, плотно запахнутые куртки, на головы накинуты специальные полумешки, завязанные на шее, на руках тряпочные кульки, стянутые на запястьях. Лишь лица виднеются, искусанные в кровь бесчисленными мошками.

Пассажиров два десятка: мужчины, женщины, двое детей. Маара то и дело поглядывает на детей, не веря глазам своим: настоящие, живые дети, упитанные и здоровые!

Маару одолевали сомнения: уж не беременна ли она? Ее расцветшее тело страстно желало ребенка — или, возможно, Мерикса? А если она и вправду беременна, что скажет Данн? Как будто у них без того мало трудностей!

Север! Север-чародей! Сколько угодно воды, засуха неизвестна. Где он, север? Далеко ли? Да и что это вообще такое — север? На карте Кандас север там, где белый цвет. Вся вода твердая, не течет, и пить ее нельзя.

Жара и духота притомили Маару, она задремала и проснулась от шумного плеска. Драконы попрыгали с берега в воду.

Эти чудовища населяли воды много тысяч лет, она видела их изображения на стенах древних развалин в скальной деревне. Такие же кошмарные создания, с длинными челюстями, утыканными острыми зубами, жирные и самоуверенные. А вдруг они опрокинут лодку? Если бы они кинулись на нее сообща… Маара попросила Данна спросить об этом переднего лодочника, и тот рассказал, что, когда лодка перегружена и сидит в воде низко, драконы иной раз пытаются сцапать пассажира.

— И получается?

— Еще как! — подтвердил лодочник, раздраженный, искусанный летучей дрянью. — Так что сидите смирно, не вертитесь и не болтайте, чтоб их не приманивать.

День тянулся и тянулся, донимали жара и влажность, жалили и кусали летучие насекомые. Лодочники зачерпнули ведрами воды, дали пассажирам напиться, позволили и облиться, чтобы смягчить страдания путешественников. А если в воде болезнь? Но жара заглушила осторожность. Затем пришла пора помочиться. Куда? Конечно же за борт, без особенных стеснений и предосторожностей. На закате остановились в деревушке, жители которой к проезжим привыкли и не обращали на них внимания. Плотной толпой, оглядываясь по сторонам, путешественники направились к постоялому двору, где им предложили овощную тушенку, хлеб и холодный напиток с плавающими в нем кусочками кислофруктов. Спали в большой комнате на камышовых матах, сняв с себя все, что можно, и не понимая, стало ли от этого легче. Маара, однако, не раздевалась. Легла она рядом с Данном, чтобы следить за его сном и разбудить, если на брата обрушатся кошмары.

Утром снова в путь. Река все та же, медленное, ленивое течение, вода отдает зеленью, в ветвях прибрежных деревьев порхают птицы, настоящие птицы, по большей части неизвестные Мааре и Данну. По обе стороны от реки сухая саванна, ибо сезон дождей позади. Когда-то эту часть Ифрика покрывали густые леса, текли здесь многочисленные реки с притоками и притоками притоков. Теперь — саванна, сколько глаз хватает. Семь дней продвигались они вверх по реке, каждую ночь проводили на постоялых дворах, ели все ту же овощную тушенку, как будто возвращаясь в ту же деревню, на те же камышовые маты. За это время они одолели расстояние, соответствующее ширине указательного пальца Данна на пыльной карте, которую он чертил на земле. Здесь, при слиянии двух рек, можно было отдохнуть, но Данн неудержимо рвался на север. Их лодка отсюда возвращалась домой, большинство пассажиров обеспечило себе пересадку в другую, большего размера. Никто из них толком не знал, куда они направляются, но все надеялись, что там будет лучше. Не все попутчики бежали из Хелопса, некоторые выбрались из Маджаба. Маара и Данн проделали самый дальний путь, но остерегались рассказывать, откуда они. С них хватало и того, что все знали, что они махонди, и ненавидели их за это.

Река, к которой они прибыли, оказалась гораздо шире прежней, хотя тоже несколько усохшей. По сравнению с нею предыдущая казалась чуть ли не ручьем. Здесь на шестах далеко не уйдешь, поэтому в новой лодке, очень большой, с каждого борта сидело по двое гребцов, а на корме рулевой. Эта посудина держалась середины русла, дальше от берегов, у которых копошились драконы. По берегам притока городки и деревеньки встречались часто, а здесь поселения буквально лепились одно к другому, тянулись беспрерывно по обоим берегам. Дома все кирпичные, крыши тростниковые, лесов поблизости не видно; оба берега покрывала сухая полупустыня, поросшая какими-то колючками, а кое-где пятнами рыжели участки настоящей пустыни. На берегах камыш иногда сменялся бамбуком, берега украшали пальмы. Никто из пассажиров здесь ранее не бывал, и лодочники то и дело поясняли увиденное.

На первой остановке беженцы по привычке направились к постоялому двору сплоченной толпой, хотя лодочники и уверяли их в дружелюбии местных жителей, заинтересованных в проезжих и в деньгах, которые проезжие здесь оставляли. Можно было выбирать, спать в общем зале или снять отдельную комнатку. Маара и Данн уединились в комнатушке, получили возможность поговорить, пересчитать наличность. Мелочь подходила к концу, а разменять золото в этом городке, конечно, невозможно. Но тут заболел один из гребцов, и Данн вызвался его заменить. Он сел к веслу, а Маара пристроилась сзади, наблюдая, как он работает. Из-за жары брат снял проданный ему Фелис рабочий костюм, остался лишь в набедренной повязке, как и все мужчины. Маара наблюдала, как сокращаются его мышцы, играют под кожей. Красивая спина, красивая фигура. Худой слишком. Все здесь сильно потели, теряли вес, жара сбивала аппетит. Маара перевела взгляд на свою руку. Орфна явно назначила бы им дополнительное питание и приказала бы отдыхать.

Данн между тем быстро освоил греблю, работал от восхода до заката, не отказывался и воды зачерпнуть для желающих напиться, помогал людям при посадке и высадке. Его вполне могли нанять гребцом.

До середины реки кусачая мошкара не долетала. Маара наблюдала за берегами, обшаривала взглядом пальмы и камышовые заросли, щурилась от сверкания водной ряби. Ей хотелось покинуть большую лодку, улечься на твердую землю. От плеска воды кружилась голова, подташнивало. Ее стошнило раз, другой. Молчаливая женщина, сидевшая неподалеку, прошептала ей на ухо:

— Лучше бы никто не знал, что ты беременная, милая.

Только после этих слов Маара поняла, что она действительно зачала. Значит, Мерикс… Ведь все сомневались в его способности оплодотворить женщину.

— Тут полно таких, которые сразу к тебе полезут, как только узнают, что ты носишь под сердцем ребенка, — продолжала женщина. Она вынула из своего мешка сухие листики. — Пожуй, успокоят.

Маара засунула листья в рот. Вкус вяжущий, горечь… Но тошнота прошла.

Женщину, одной из последних покинувшую Маджаб, звали Саша. Она пересела к Мааре, следила за ней, заставляла жевать сухой хлеб и пить, пить, пить… «Новый друг», — подумала Маара.

Перед высадкой она снова дала Мааре сухих листьев и повторила предупреждение: никому не дать заподозрить, что она беременна. Сообщить новость Данну Маара пока не нашла возможности, они все время находились на людях. На следующий день Маара предложила Саше монету и спросила, нет ли у нее чего-нибудь против дурных снов. Монету Саша взяла и выдала Мааре какую-то кору, велев замочить ее в воде.

— У многих сон нехорош в наши дни, — промолвила Саша печально, и Маара поняла, что история этой женщины, во всяком случае, не менее печальна, чем ее собственная. Может быть, из-за этого люди опасаются разговаривать. Они боятся того, что могут услышать.

На следующее утро по пути к пристани Маара и Данн немного отстали от группы, и Маара сообщила наконец брату о беременности и попросила его остаться на несколько дней в городе, чтобы она смогла прийти в себя. Он еле слышным шепотом сообщил сестре, что за ним следят, что он это заметил там, где они пересаживались. Данн собирался рвануться за остальными, но Маара придержала его.

— Данн, иногда у тебя разыгрывается воображение. Ты уверен?

Он, казалось, снова стал маленьким Данном, протянул плаксивым детским голосом:

— Он плохой, плохой, Маара!

Сестра сжала обе его руки:

— Данн, прекрати!

К ее удивлению, он послушался, приосанился, сбросил с себя маску малыша и сказал:

— Маара, в башнях много чего случилось. — Он попытался улыбнуться. — Я тебе расскажу как-нибудь. Потом. Даже вспоминать не хочется.

— Ты вспоминаешь во сне.

— Да, знаю.

И он заторопился в лодку. Если Данн и услышал ее сообщение о беременности, то явно оставил его без внимания.

Целыми днями Маара страдала: ее тошнило, перед глазами плыли сияющие круги. Саша поддерживала ее, то и дело подсовывала травки и листики, кусочки лепешек.

— Ничего, скоро пройдет. Это самая плохая пора беременности, потом легче будет.

Срок беременности не мог превышать шести недель. До этого цикл ее толком не наладился. Менструация могла начаться, прерваться и продолжиться после перерыва; следующая начиналась с задержкой… Да и как им сразу стать регулярными, если она и женщиной-то была всего ничего…. Фактически всего год. Очень хотелось ей увидеть Мерикса. Встать рядом с ним в зале собраний и оповестить всех о своей беременности. И все бы поздравляли ее, поздравляли бы Мерикса, он стоял бы рядом, держа ее за руку, гордый, счастливый… Как далеко он от нее — но мысленно Маара то и дело возвращалась к нему, к своей общине.

День за днем она сидела за спиной Данна, наблюдала, как он работает веслом, как играют его мышцы и как впадают его щеки, пополневшие за время, проведенное в общине махонди в Хелопсе. Она боролась с тошнотой, а Саша бормотала:

— Потерпи, потерпи. Не выдавай себя.

Маара возненавидела это путешествие по середине реки, в которой отражалось небо, возненавидела берега с их камышом и пальмами, под которыми часто виднелись драконы, как неподвижные, так и движущиеся. Иногда они замирали с распахнутыми пастями, и тогда в эти пасти впархивали мелкие птички и принимались выклевывать остатки пищи между зубов чудовищ. Она мечтала об остановке, о прекращении этого медленного монотонного путешествия. На двадцатое утро Данн проснулся в лихорадке, не в состоянии двинуть не только веслом, но и ногами. Судно ушло далее без них. Как обходиться без Саши? Лица уплывших попутчиков мелькали теперь в памяти как что-то родное, близкое. Без Саши… А если о ней донесут местным властям и задержат до прибытия первого работорговца? Они с Данном заняли крохотную комнатку и отсыпались. Он оправлялся от приступа лихорадки, она — от недомоганий, связанных с начальным периодом беременности. По ночам Маара просыпалась, подходила к брату, отирала его лоб, подносила к губам его воду, сдобренную Сашиными снадобьями.

— Надо удирать, Маара… — бормотал Данн в полубреду. — Догонят…

— Кто, Данн, кто догонит?

Однажды он назвал Кулика, но чаще с губ его срывались другие имена, Мааре неизвестные.

Маара выздоровела быстрее, чем Данн, и, доверившись заверениям хозяина постоялого двора о дружелюбии жителей, выходила на улицы, точнее — на улочки города, бродила мимо кирпичных домов, ни на кого не обращая внимания, не замечаемая прохожими. Из окон комнаты она увидела на некотором удалении от города крупные сооружения и теперь направилась туда, всматриваясь в траву, чтобы не столкнуться со змеей, задевая кусты и вдыхая ароматы. Не в силах противостоять запаху, она сорвала несколько листиков, засунула в рот. Нет, не может это растение оказаться ядовитым! Разжевав и проглотив листья, Маара почти сразу ощутила чувство голода. Преодолевая желание немедленно что-нибудь съесть, она дошла до высоких, в шесть-семь этажей, зданий, очень старых, лишенных крыш и перекрытий. Одни стены остались от них, обожженные пожарами, почерневшие от въевшейся в них сажи. Стены облицованы камнем, — значит, где-то есть и карьер, ибо поблизости камня не видно. Те же ароматные кусты разрослись внутри стен, вскарабкались на кладку.

Большой город шумел здесь когда-то, продуманно распланированный, улицы его пересекались под прямыми углами; хорошо сохранилось мощение из больших прямоугольных каменных блоков, в которых колеса повозок на протяжении многих лет выели заметной глубины колеи. Город оккупировала растительность, ползучие и вьющиеся растения вскарабкивались на стены. Когда его покинули люди? Маара спросила хозяина, но тот ответил лишь, что еще до того, как сошли леса.

— Так люди говорят. Леса здесь были густые, деревья высокие, могучие… Да только так давно это было, что сейчас не то что бревна, а и куска древесины от тех деревьев, пожалуй, не сыщешь, сколько ни шагай. Дождевыми те леса звали. А какие сейчас дожди — пальмам, и то не хватает. Пальмы поливают местные жители, из реки воду таскают ведрами. Пальма — дерево полезное, оно и кормит, и поит — молока-то сейчас, почитай, только от пальмы и дождешься, молочной скотины уж совсем почти не осталось, кормить нечем… И волокно пальма дает для ткани, для одежды.

Навестила Маара и местных молочниц. Здешние мелкие молочные твари в холке едва достигали высоты ее уже чуть выпятившегося пупка. Маара подумала, как удивились бы Мишка и Мишкита, увидев свои уменьшенные копии, очень похожие: и выпуклое вымя, и рога, почти достающие до груди, у некоторых — и до плеч Маары. Увидела она и причудливых рогатых существ, у которых до плеч Маары доставало вымя — сверху. Очень высокие животные, с длинной шеей, позволявшей им объедать нижние листья некоторых пальм. Называли этих животных камелами, а привезли их с далекого севера, когда он еще весь покрыт был песками. Когда? О, давно, сотни, а то и тысячи лет назад, кто его знает… Маара спросила о небоходах — да, наведывались сюда небоходы, раз в неделю, а то и чаще, но теперь… давно не видно, уж сколько месяцев, а то и лет, кто помнит… Сейчас все рекой живут, рекой кормятся. Эта река впадает в другую, еще больше, в главную реку. Реки здесь всегда текли, но иногда вдруг русло меняли…

Дождливые дождевые леса… Маара стояла в покинутом городе, на зарастающей мостовой с сохранившимися следами колес, думала о лесах. Она закрыла глаза, услышала плеск воды, весел…

Выйдя к реке, она зажмурилась от блеска водяной ряби, сдерживая накативший приступ тошноты. Опять в лодку…

Долгие дни на воде, в жаре, в постоянном медлительном занудном однообразии… Услышала предостережения Саши. Не выдать себя! Открыв глаза, Маара поразилась, узрев чудесное видение. Перед ней стояла улыбающаяся красавица в розовом платье с заплетенными в косы волосами. Кайра.

— Вовсе не удивляюсь, — проговорило видение. — Любой, у кого сохранились хоть какие-то мозги, должен был сбежать оттуда.

Кайра подхватила Маару под руку и ввела в большой, больше соседних, двухэтажный дом, в огромную прохладную комнату, забитую множеством подушек, занавесов, вышивок, ваз, кувшинов, горшков. Маара опустилась в тростниковое кресло, а Кайра хлопнула в ладоши. Вбежала служанка, чернокожая девушка с точно такой же прической, как у хозяйки. Кайра велела ей принести напитки.

— Ну, рассказывай, рассказывай, — торопила Кайра, обмахиваясь красноперым веером, складывая его и распуская, как это делала Ида, расправляя свое просторное платье.

Поведав ей о своем странствии, Маара спросила:

— Если бы ты знала обо всех трудностях пути, решилась бы ты бежать?

Прямота и откровенность никогда не были отличительными чертами характера Кайры, она поиграла веером, посмеялась, попыталась отшутиться, но, взглянув в серьезное лицо собеседницы, вздохнула и ответила:

— Нет. Я думала, что не выдержу. Эта лодка… кошмар.

— Не жалеешь, что бросила ребенка?

— Это не мой ребенок. Это Иды ребенок.

— Кайра, ответь.

Еще вздох. Надутые губы, досадливые взгляды.

— Маара, никакой ребенок не выдержал бы этого пути. Его бы заела мошкара, он бы не вынес жары… Это немыслимо!

Вошла служанка, принесла пальмовое молоко и фрукты.

— Здесь еды хватает?

— Еще бы. К тому же мой муж купец.

— Муж? Вот уж не думала, что тебя привлекает замужество.

— Оно меня и не привлекает. Но здесь по-разному живут, существуют браки разных степеней. Муж, конечно, хочет, чтобы я полностью принадлежала ему, он от меня без ума. — Кайра засмеялась, показав свои безупречные зубы. Наклонившись к Мааре, прошептала: — Знал бы он, что я была рабыней в Хелопсе… Я не давала ему к себе прикоснуться, пока не обеспечила места в обществе, — похвасталась она и вдруг снова повысила голос: — Я его люблю, и он добр ко мне.

Сразу же после этих ее слов в комнату вошел высокий чернокожий мужчина. Он слышал последнюю фразу, явно ему понравившуюся. Улыбнувшись, супруг положил руку на плечо Кайры и с подозрением посмотрел на Маару.

— Кто твоя подруга?

— Это моя двоюродная сестра. Она из Хелопса. Замужем за сыном тамошнего главного.

Мужчина кивнул, пожал плечо Кайры и вышел.

— Ревнует, — сказала Маара.

— К каждому столбу. К мужчинам и к женщинам. К водяным драконам. Но я ни-ни, даже и не думаю. Жить еще не надоело. Сразу убьет. Да мне девицы-то никогда и не нравились. Я с ними и раньше только так, чтобы время убить… — Кайра продолжала болтать, не задавая Мааре более никаких вопросов, ибо картина жизни в Хелопсе и вне его полностью сложилась в ее голове и она не желала вносить в нее никаких изменений.

Очевидно, однако, что Кайра отчаянно скучала и нуждалась в собеседнике, точнее, в слушателе. Мааре редко удавалось вставить слово, она даже не пыталась прервать словоизвержения изголодавшейся по общению Кайры. Вскоре, однако, это удалось служанке. Та вошла с сообщением, что Маару хочет видеть хозяин постоялого двора.

Разумеется, Маара сразу испугалась, подумала о Данне и распрощалась.

— Я к вам обязательно зайду, — пообещала Кайра напоследок, и Маара понеслась по раскаленным улицам.

У хозяина она застала человека, который представился как Чомби. Увидев его, Маара еще больше испугалась. Высокий, тощий, светлокожий. Такой белой кожи Маара никогда еще не видела. Волосы совсем как у махонди, но кожа… невероятного, отталкивающе белого цвета.

— От брата твоего большое беспокойство, — сказал Чомби.

— Он муж мне, а не брат, — поправила Маара, опасаясь, что Данн забыл о необходимости маскировки.

Конечно, его опять преследовали кошмары. Она вбежала в комнату. Данн скорчился у изголовья кровати. Сестра успокоила его, уложила, дала выпить лекарства и несколько раз повторила, что им следует прикидываться мужем и женой. Данн пообещал, что запомнит, и снова заснул. Маара присела к окну, глядя в сторону текущей в сотне шагов реки. Луна бросила на водную поверхность сверкающую полосу, и Маара почувствовала тошноту от одного вида воды.

Пришел Чомби, пустился в расспросы о Данне. Вид у этого человека был недоверчивый, враждебный. Расспросил он Маару и о ее собственном здоровье. До него дошли слухи, что она прибыла в этот город больной. Маара заверила, что легкий приступ водной болезни прошел у нее бесследно.

Со слов Кайры Маара составила себе представление о городишке, в котором они оказались. В регионе этом правил народ гойдел. Соседний город так и назывался, оттуда управлялся этот речной край. В каждом городе правительство кто-то представлял, и здесь представителем власти оказался этот самый неприятный Чомби. Кайра назвала этого тощего белокожего шпионом. Кайра не заметила бы у Маары признаков недомогания, если бы ее гостью не одолел приступ тошноты, так что той пришлось удалиться. Тогда она и сказала, что нельзя, чтобы их с Данном даже заподозрили в нездоровье. В этом случае, опасаясь эпидемии, их наверняка отправят в больницу в Гойдел и упрячут там в изолятор. Здесь очень боялись всяческих заболеваний, ибо лишь недавно прокатилась волна эпидемий и многие умерли, больше всего детей. Маара ничего не сказала Кайре о беременности, но, когда ее затошнило снова, та, не спрашивая ни о чем, добавила:

— И лучше не признавайся, что ты беременна. Из города не выпустят, заберут на расплод. Но если поверят, что вы с Данном муж и жена, то все в порядке. Пары они не разбивают.

Тут нельзя быть ни больной, ни беременной. Выходит, надо бежать, бежать дальше. Выбора нет! Да есть ли на земле хоть кто-то, у кого богатый выбор? Вот Кайра, к примеру. Останься она в Хелопсе, община сплавила бы молодую женщину хадронам по причине ее несносного характера. Если бы Кайра не отдала ребенка Иде, та бы всеми силами постаралась испортить ей жизнь. А если бы она взяла ребенка с собой, тот бы наверняка умер в дороге.

Вернуться в Хелопс и предстать перед Мериксом, осчастливить его вестью об отцовстве? Но хадроны забрали бы ее к себе, как только родился бы ребенок. Да и долго ли еще протянет Хелопс?

Почему именно Кайра из всех махонди, живущих в Хелопсе, оказалась такой дальновидной? Она рано осталась сиротой, ее приняли в общину из другой, мелкой ветви тамошних махонди; она никогда не чувствовала себя полноправным членом общины, рассматривала свою большую семью словно бы несколько со стороны, с позиции стороннего наблюдателя.

Эти мысли приводили к жестокому выводу: Кайра, весьма вероятно, выживет, а ребенок, от которого она сбежала, скорее всего не выживет вместе с общиной махонди, вместе с хадронами — вместе с Хадроном.

А как поступить Мааре?

Она вслушивалась в бормотание Данна, утихомиривала брата, убаюкивала, пока он вдруг не очнулся и не потребовал немедленно уходить.

— Ты помнишь, что я беременна? — прошептала Маара. — Ты помнишь, что я твоя жена?

— На север, на север, — лихорадочно пробормотал он и снова провалился в забытье.

Кайра охотно сидела с Данном, позволяя Мааре отдохнуть и поспать. Конечно, Данн парень хоть куда, но сейчас… что в нем осталось привлекательного? Однако Кайра, похоже, придерживалась иного мнения, она как будто таяла, глядя на Данна, охотно помогала его переодевать, заахала, увидев шрамы вокруг пояса, и заявила, что скорее всего сбежит с ними. Здесь такая скукотища! Захудалый городишко захудалого речного края. Да и речушка-то… подумаешь, какой-то приток. Через десять дней пути она вливается в главную реку, по которой можно подняться до краев, откуда родом камелы. Но там другой язык в ходу, вот в чем загвоздка.

— Я думала, что на нашем языке везде разговаривают, — разочарованно протянула Маара, и Кайра звонко рассмеялась. Да, действительно, они полагали, что Хадрон — великая страна, чуть ли не весь Ифрик, и что, раз на юге все говорят на одном языке, то и везде то же самое.

Присутствие Кайры умерило пыл тощего белого, он остерегался появляться, пока она оставалась с Данном. Затем Чомби, однако, снова пришел и заявил о своих подозрениях, мол, он по долгу службы обязан доложить руководству о состоянии этой подозрительной пары.

— Но я совершенно здорова! — воскликнула Маара. Человек, вызывавший у нее отвращение, казавшийся ей чем-то вроде живущей под землей личинки жука или мелкой ящерицы, сжал тонкими пальцами ее запястье, прижал большой палец к шее, проверяя пульс, заставил ее открыть рот, осмотрел зубы, язык и нёбо, приподнял пальцами веко.

— Беременность… — бормотал он… Чего ж бояться… Значит, этот человек — твой муж, красавица?

— Да, муж.

— Уж очень вы похожи.

— Махонди все похожи. У нас часты браки между родственниками, — сказала она, не зная, так ли это на самом деле.

— Ну, этому горю можно и помочь.

Данн внимательно вслушивался в диалог, по лицу его видно было, что в нем бушуют демоны.

— И ты утверждаешь, что ее ребенок от тебя? — неожиданно обратился к нему Чомби.

— Да, утверждаю, — ляпнул Данн, забыв, что должен отрицать беременность Маары.

Маара спросила Кайру, скоро ли придет ответ из Гойдела. Два дня туда, затем два-три дня на начальственные раздумья, рассмотрение доноса Чомби, два дня обратного пути на лодке. Общим счетом неделя.

Маара сказала Данну, что местные могут забрать ее в наложницы, и он взвился:

— Еще чего!

Снова, как и раньше, требовалось подождать какое-то время, пока до него доходил смысл сказанного сестрой, и затем он отвечал. Очевидно, лихорадка не прошла бесследно. Данн поправлялся, здоровье улучшалось с каждым днем, но ночные кошмары не ослабевали, наоборот, наваливались все сильнее. Маара опасалась, уж не повредился ли разум ее брата. Иногда он был очень странным.

Неделю они провели, отъедаясь и гуляя по улочкам городка и по старому городу в саванне. За ними шпионили. Когда приходила Кайра, Маара следила, как на нее реагирует Данн. В Речных городах за мужеложство полагалась смертная казнь. Данн, кажется, действительно отвечал Кайре симпатией, но сама Кайра вела себя как-то странно, подшучивая надо всем на свете.

Прошло десять дней, и из Гойдела прибыли двое в форме. Маару и Данна они застали в таверне, где те обедали. Увидев этих мужчин, Данн вскочил, с криком выскочил в дверь и исчез в лабиринте улочек и проулков. Да, эти двое в одинаковой форме выглядели близнецами. И снова слились в воображении Данна в одно зловещее существо.

— Муж твой, как я вижу, сбежал, — добродушно заметил один из пришедших. — Что ж, нам легче будет. Собирайся, поедешь с нами в Гойдел.

Маара ничего не ответила, надеясь лишь, что Данн обратится к Кайре за помощью. Преступлений он не совершал и беременным тоже не был — чего ему бояться?

— Лучше б ты и впрямь оказалась беременной, чем больной, — рассудительно заметил второй стражник. — Больных совсем взаперти держат, это не шутка.

Под их внимательными взглядами Маара расплатилась с хозяином, причем мелочи у нее после этого совершенно не осталось. Она внимательно следила, как они совещались с Чомби, выслушивали его и в ответ сообщили инструкции начальства.

Все трое погрузились в лодку. Маара уселась на скамью так же, как и раньше, но на этот раз сзади нее сидели двое стражников, внимательно следивших за каждым ее движением. Неужели они боялись, что молодая женщина спрыгнет за борт, в зубы водных драконов? До берега мимо драконов не добраться. Да и доберешься — куда деться в сухой саванне?

Две ночи подряд Маара спала между этими двумя стражниками. Она не сердилась на них, они ведь лишь выполняли порученную им работу, да и к ней были добры, следили, чтобы она досыта наедалась, пила, сколько нужно. Вечером Маару сдали в городскую тюрьму Гойдела, где две надзирательницы накормили ее, вымыли, и все это с шутками-прибаутками, стараясь развеселить узницу.

На следующее утро Маара предстала перед пожилым судьей, который напомнил ей Юбу. Вел он себя, во всяком случае, очень похоже.

— Итак, ты утверждаешь, что замужем?

— Да.

— Какой степени брак?

Об этом Кайра ей сказать не забыла. Она посоветовала назвать вторую степень, при которой мужчина и женщина имели право поддерживать отношения с другими партнерами, но на мужчину ложились расходы на содержание любого ребенка, рожденного в браке. Разные степени брака внедрились в законодательство, когда резко упала рождаемость.

— Второй степени.

— Что ж, вне зависимости от степени, муж ведь отсутствует, так?

— Так, — пришлось согласиться Мааре.

— И поэтому придется тебе вернуться в тюрьму. Если в течение недели муж не объявится, включим тебя в программу воспроизводства.

В сопровождении двоих охранников Маара вернулась в тюрьму. Когда ее вели в суд, она слишком волновалась, чтобы много заметить. Теперь же она успокоилась, внимательно разглядывала улицы, надеясь высмотреть Данна, и видела много нового. Гойдел сильно отличался от небольших городков ниже по реке, в несколько раз превышая их размерами. Фасады домов здесь штукатурили, они уже не казались продолжением грязного речного берега, выделялись белизной, иногда желтым, розовым, чаще сероватым цветом. Чистотой и свежестью они не отличались, чаще всего нуждались в основательном ремонте, как и камышовые кровли, в которых охотно гнездились птицы — да и мало ли кто еще… Хватало и брошенных зданий. Но улицы кишели народом в пестрых цветных и полосатых одеждах из той же ткани, что и одежда, спрятанная на дне ее мешка. Тонкая, нежная ткань, вышивка на вороте и манжетах, кружева. Народ упитанный и, что бросается в глаза, уверенный в себе, спокойный, не задерганный. Люди спокойно расхаживали, стояли группами и парами, разговаривали, смеялись. В садиках перед домами люди сидели на траве, ели, пили, шутили. Охранники ее тоже шагали, как будто прогуливаясь, иной раз останавливаясь, чтобы что-нибудь объяснить узнице, обмениваясь репликами со встречными знакомыми. Так, с шуточками, легко и непринужденно они сдали Маару надзирательницам. Маара видела, что женщины эти умные, ушлые, и решилась им довериться. Что еще оставалось делать?

Маара спросила их в лоб, не помогут ли они ей избавиться от ребенка. Спрашивала шепотом, так что даже до стен звук не долетал. Женщины не удивились. Таким же еле слышным шепотом одна из них сказала, что, если такое откроется, то всем им грозит смерть. Вторая, однако, добавила, что вопрос в том, сколько им заплатят.

Маара сунула руки под платье, чтобы вытащить монету, и поняла смехотворность своего жеста. Как будто им трудно задрать ей платье и сдернуть денежный пояс… Она развязала пояс, вынула его. Двадцать две монеты. Она предложила им одну. Надзирательницы осмотрели монету, прикусили. Потребовали еще одну. Мааре показалось, что соблазн отобрать у нее все окажется слишком велик, но надзирательницы приказали спрятать остальное на прежнее место. Ей сказали, что, к счастью, в тюрьме, кроме нее, больше нет заключенных. Иначе они бы не решились. Еще пояснили, что их часто просят о лекарствах для укрепления плода и что эта их репутация только поможет скрыть то, что они проделают над Маарой.

Тут же они принялись поить свою узницу какой-то горькой дрянью, нагревая ее чуть ли не до кипения. Так прошло три дня. На четвертый, очень поздно ночью, они положили Маару на поддон и начали обрабатывать ее живот, сначала снаружи, затем перешли внутрь. Умелые пальцы нащупывали матку, искали плод. От боли Маара потеряла сознание, затем очнулась, а они все шарили в ней и тискали ее, внимательно следя за лицом страдалицы и давая ей время от времени выпить еще что-то, уже не столь противное.

К утру Маара ощутила меж ног жар.

— Хочешь взглянуть?

Маара уловила в кровавом месиве очертания крохотного существа. Она ощутила болезненный укол в сердце, больнее, чем ножом, зажмурилась и замотала головой. Она жалела, что согласилась посмотреть.

— Три месяца. Может, чуток старше.

Ребенок Мерикса родился живым, но вскоре умер. С мертвым плодом одна из женщин выскочила наружу, в саванну, — тюрьма находилась на самой окраине города. Вернувшись, как будто отрубила:

— Всё.

Был ли у нее выбор? Ребенок Мерикса или Данн. Маара утешала себя тем, что ребенок все равно бы не выжил, не пережил путешествия по реке в жару. Нет, выбора не было.

Надзирательницы оставили ее отсыпаться и разбудили, чтобы сообщить о появлении Данна. Он сразу направился в суд и предъявил на нее права. Смотрели на него с подозрением. Он всем казался больным. Маара понимала, что причина этого — страх. Чего ему стоило приблизиться к стражникам, охранявшим суд! Она ощущала страх маленького Данна, видела его лицо, лицо перепуганного до смерти малыша.

— Сказали ему, что ты выкинула, — сообщил стражник, принесший весть о прибытии Данна.

Прежде чем выйти из тюрьмы, Маара снова обратилась к надзирательницам с просьбой разменять одну или две монеты.

— Две. Каждая по одной. И полной стоимости не дадим. Слишком опасно.

Она отдала им две монеты, оставив в поясе девятнадцать, и вскоре получила кучу мелких, легких серых металлических чешуек. Примерно половина стоимости. Но Маара не жаловалась. Ссыпала мелочь в мешок, поблагодарила благодетельниц, и они обнялись на прощание.

Данн ждал в гостинице. Он выздоровел, но испуг доводил его до болезненного состояния. Когда Маара поблагодарила брата за то, что он спас ее своим прибытием, Данн разрыдался и прильнул к ней, почти как маленький, но не совсем. Чувствовалось в нем упорство взрослого, ответственность. И голос звучал по-мужски:

— Маара, если бы я тебя потерял… — Нет, это произнес не малыш.

— А если бы я тебя потеряла…

Они не привыкли к физическому контакту, но сейчас не могли без него обойтись. Обнявшись, оба сидели на кровати, отдыхали душой. Маара чувствовала, как напряжение покидает его тело, как успокаивается она сама.

— Те двое, которые пришли за нами в том городе… — начала она, ожидая, что Данн возразит: «Нет, не двое, один!» — Но он лишь беспокойно вглядывался в ее лицо.

— Маара, ты мне не хочешь верить, но за мной охотятся.

— Кто, Данн, кто охотится?

Он только застонал и уронил голову на ее плечо.

— Если бы ты не появился, меня забрали бы для их программы размножения.

— Знаю, мне сказали. — Он чуть помолчал и добавил тихо, почти кротко: — Маара, пожалуй, лучше бы тебе больше не беременеть.

В течение двух дней они отдыхали. Маара еще ощущала слабость, но уже вновь стала сама собой, как будто вернулась в себя. Она не чувствовала себя сама собой во время путешествия по реке. Маара много ела, много гуляла с Данном по этому приятному прибрежному городу. За парочкой следили приставленные судом агенты, не отставшие от них и на борту лодки. Как они узнали, делалось это для того, чтобы убедиться, что они не больны. Здесь все очень боялись эпидемий. Ужасные болезни нападали на Речные города неизвестно откуда, мучили, убивали людей и исчезали неизвестно куда и почему. Речную болезнь все понимали, ее не опасались. Ход этой болезни всем известен: приступ с ознобом и лихорадкой, потом затишье, затем снова приступ… Иногда человек умирал от нее, иногда нет. От этой болезни в каждом доме припасены средства, но беда в том, что появлялись все новые недуги. Народ поговаривал, что они приходят и уходят по течению реки.

Через два дня вечером лодка, в которой ехали Маара и Данн, подошла к пристани там, где эта река вливалась в главную, которая называлась Конг. В темноте они не смогли увидеть, насколько Конг огромный: река, по которой они начали путь, казалась в сравнении со следующей ручьем, точно так же и река, по которой они прибыли к этой пристани, выглядела незначительной в сравнении с величественным Конгом. Утром брат с сестрой покинули постоялый двор все еще в сопровождении агентов Гойдела, которые здесь расставались с ними, направились к другой лодке, очень большой, и увидели, насколько широка река: птицы на деревьях другого берега казались всего лишь белыми точками, а деревья — мелкими кустиками. Здесь росли такие же пальмы, как и в Гойделе, но появились и новые, с листьями, напоминающими задранные вверх большие ладони, а также пальмы, покрытые шипами. По бортам большой-большой лодки торчали весла, но они покоились в уключинах, а двигалась она с помощью прибора, использующего солнечный свет, собранный и направленный на скошенную тускло-матовую плоскость. Секрет действия этого прибора давно забыли, а сам прибор считался настолько драгоценным, что день и ночь охранялся специально приставленными людьми. Очень мало сохранилось таких приборов. Данн, стремясь сэкономить, сразу предложил себя в качестве охранника. Владелица и водительница громадной лодки, старая женщина по имени Хан, сухая, солнцем опаленная, морщинистая, долго смотрела на юношу и наконец кивнула. Данн внушал доверие. Он не отличался легкостью и открытостью людей, не сталкивавшихся с предательством, но его способности — так полагала Маара — угадывались в уверенности облика и поведения. Он также предложил помощь в приготовлении и раздаче пищи. За это Данн получил право бесплатного проезда. Путешествие должно было продлиться месяц. За это время они должны были одолеть путь больший, чем весь их вояж от скальной деревни. Маара заплатила три из девятнадцати золотых монет. Теперь их осталось у нее шестнадцать. Пассажиров в лодке оказалось около сотни, некоторые из Хелопса, другие из тех Речных городов, которые они миновали. Лица этих людей должны запечатлеться в памяти за время путешествия. Маара видела, как Данн внимательно в них всматривается, запоминая каждое.


10

Большая река растратила силу своих притоков. Мелкая, медленная, вяло влеклась она по широкому руслу, берега которого прорезали пересохшие овраги, оползни, покрытые пленкой нанесенного паводками осадка; поднятые высокой водой трава и водоросли свисали кое-где сухими сивыми бородами с ветвей прибрежных деревьев. Драконы здесь не валялись по берегам, а прятались в воде, выставив над нею лишь бугорки ноздрей и глаз, словно бревна влеклись по течению или темными полосами прочерчивали поверхность рядом с судном и сразу позади него, в надежде, что кто-нибудь свалится с высокого борта. Небо жаркое, синее, пустое — ни облачка. Под пальмами вздымаются и опадают пыльные вихри, высасывая засохшую грязь из сухих кочек. Душно, знойный воздух жжет кожу, но Маара забыла о тошноте, теперь ей трудно было представить, что не так давно вид воды вызывал у нее рвоту. Что ж, другие обстоятельства. Она думала о лежавшем где-то впереди городе Шари, цели путешествия. Половину пути они должны одолеть по этой реке, по Конгу, а затем протиснуться по узкому каналу в другую, текущую в озеро Чарад. Там они пойдут вниз по течению, так что драгоценную машину, улавливающую солнечные лучи, использовать не будут, поберегут. Но весла там пригодятся. Все это ей рассказал Данн в свободное от дежурства время.

— Маара, ты видишь, все вокруг становится лучше, так ведь? — озабоченно, даже тревожно втолковывал он сестре, вглядываясь в ее лицо, пытаясь обнаружить подтверждение своим словам.

Маара парила в полудремоте, глаз четко схватывал очертания всего, попадавшего в поле зрения, но удалял увиденное на недосягаемое расстояние. Вялая река, судно, неспешно ползущее по поверхности, заблудившееся в небе крохотное облачко — все это протекало сквозь сознание Маары, ставшей как будто прозрачной, или раздвоившейся, ибо в ее памяти постоянно присутствовала другая Маара, кожа которой отвыкла от воды, а растрескавшиеся губы не могли сомкнуться, как будто вытягивались навстречу чудесному миражу, глотку, капле воды. Когда пассажирам передавали ведра зачерпнутой из-за борта воды и приходила ее очередь, она слышала шепот каждого глотка: все в порядке, Маара, теперь ты в безопасности. Погружая руки в воду, освежая лицо, она не могла забыть ужасов безводной пустыни.

Иногда впереди появлялись отмели, с которых, завидев надвигающееся на них деревянное чудовище, обдававшее их диковинным ароматом потного мяса, соскальзывали в воду драконы. Драконы устремлялись к судну, а животные, выходившие к реке на водопой, пугались и убегали прочь. По вечерам они останавливались в городках и деревнях, а иной раз даже у одинокого постоялого двора, прилепившегося к берегу и поджидавшего проезжих. По утрам и вечерам путешественников кормили хлебом, иногда сыром, почти всегда тушеными или вареными овощами, поили пальмовым молоком. Спали в больших залах или в комнатах на несколько человек. Маара и Данн держались вместе. Города, как и в Гойделе, отличались друг от друга, отличались и их обитатели, вовсе и не стремясь к одинаковости, и эта неповторимость внушала интерес. По вечерам Маара и Данн часто бродили по улицам, вглядываясь в глаза встречных, иногда покупая фрукты, сласти, чтобы лучше сохранить впечатление новизны, удовлетворить интерес открывателя. Данн, случалось, настолько пристально всматривался в лица незнакомых людей, что те проявляли беспокойство и отвечали возмущенным взглядом: «Что, что тебе надо?..»

— Кого ты ожидаешь увидеть, Данн? Скажи мне, прошу тебя.

Но брат не отвечал. Иногда казалось, что он и вопроса не слышал, погруженный в свои мысли. Порой, пытаясь поддерживать контакт с ним, Маара заговаривала о чем-то, комментировала увиденное, говорила по полчаса кряду, не замечая никакой его реакции. Однако проходило какое-то время и по замечаниям Данна она понимала, что он ее слышал, запомнил и обдумал ее слова. Эти вечерние прогулки по прибрежным городам и городкам доставляли удовольствие ей, но не ему. Какое тут удовольствие, если все время он настороже, все время напряженно ожидает чего-то… И все же Маара услышала от брата однажды:

— Мне нравится гулять с тобой, Маара. Я жду этих прогулок целыми днями.

День за днем, день за днем… Иногда Данн, подсев к Мааре, показывал пальцами на палубе расстояние, пройденное этим судном, пройденное по воде, расстояние до Хелопса, до скальной деревни. Когда он чертил на досках контуры Ифрика, подходили другие пассажиры, показывали, откуда вышли они, но больше, чем Маара с Данном, не прошел никто. Иные сразу понимали, о чем речь, узнавали карту, другие вообще ничего не могли взять в толк, даже после попыток Данна объяснить им, о чем идет речь.

Чаще всего Данн находился в передней части лодки, охранял солнечную машину. Охранников было шестеро, они все время менялись. На ночь Хан оставляла у машины двоих, сама сходила на берег с пассажирами, ела и спала иногда на берегу, но чаще оставалась с охраной, то и дело проверяя ее. Конечно, дежурил ночью и Данн, и Мааре это очень не нравилось, она боялась за брата. Хан использовала Данна все активнее. Эта сухая старуха, похожая на обезьяну-переростка, всегда замечала, когда кто-то из ее стражи начинал клевать носом или надолго отворачивался от охраняемой драгоценности. Данн в этом отношении оказался безупречен. Он, казалось, мог постоянно бодрствовать и бдительно следить за машиной, за окружением. Стоя на носу, он видел все судно и заметил бы любого, кто попытался бы прокрасться к машине — и к нему. Многие интересовались таинственным приспособлением, просили Хан показать его. Иногда она соглашалась, и народ с благоговением вглядывался в большую квадратную пластину неизвестного металла, способную заставить большую лодку двигаться по воде день за днем. По поверхности пластины сновали какие-то тени, она играла радужными оттенками, как будто пробегали по ней волны, но, всматриваясь, люди удивлялись сходству этого металла с тем, из которого делались обычные кастрюли и ведра на еще недавно работавших фабриках и в еще сохранившихся мастерских.

Река вскоре совсем обмельчала, Хан самолично взялась за управление судном. Ранее она доверяла это одному из охранников, которому достаточно было удерживать лодку на курсе, ни о чем не беспокоясь и никуда не сворачивая. Теперь же она сама встала у руля, иногда резко сворачивала, выписывая по реке зигзаги, а у каждого борта поставила по двое охранников, всматривавшихся в воду, предупреждавших о мелях, отталкивавших лодку от песчаных островков. К счастью, подводных камней на реке не водилось, лишь песок, переносимый течением с места на место. День за днем, день за днем… Как будто вся жизнь прошла на этой реке, в этой большой-большой лодке — так казалось Мааре. И прибрежные гостиницы казались одинаковыми. Ни изменчивость очертаний отмелей не вносила оживления в приевшуюся монотонность, ни мечущиеся под поверхностью воды рыбины, ни драконы, как будто переселявшиеся с ними вверх по реке. Завидев лодку, драконы соскальзывали с отмелей, устремлялись за ней, затем, как будто устав, вползали на другую отмель намного выше по течению, уступая место следующим. Но затем монотонность нарушилась самым неприятным образом. Изменение все почувствовали носами. В привычные запахи реки, к которым примешивались запахи песчаной пустыни, замешалась какая-то тошнотворная гниль, сначала едва заметная, появлявшаяся и исчезавшая, затем усилившаяся. Люди прижимали платки и тряпки к носам, некоторых выворачивало наизнанку, они не отходили от борта. Вечером Хан долго совещалась с хозяином очередного постоялого двора, озирая пассажиров, поглощавших простой, скромный ужин… или решавших, стоит ли вообще к нему прикасаться. Ибо вонь здесь стояла невообразимая, несмотря на закупоренные окна и двери.

Хан обратилась к пассажирам и рассказала, что на этой территории свирепствовала война, еще и по сей день не завершенная. К реке спасались бегством люди, множество людей по обоим берегам, у которых не осталось ничего, кроме одежды и воды в реке. Никакой пищи. Люди массами умирали. Если продолжать путь, следует приготовиться к нападению этих отчаявшихся обреченных. Можно, конечно, вернуться. Но возвращаться, как правильно предположила Хан, никто не хотел. Следовательно, предстоял трудный день. Хан решила организовать оборону судна, в первую очередь защиту солнечной машины. Она предложила всем сообща купить большой мешок хлеба, чтобы сбросить его голодающим. Каждый должен был внести по нескольку мелких монет. Каждому следовало запастись заостренной палкой. Перед отплытием у двери харчевни постоялого двора установят чан с душистым травяным отваром, чтобы вымочить в нем тряпки, обвязаться, прикрыться от зловония.

На следующее утро толпа уже достаточно познакомившихся друг с другом людей направилась к причалу, вооруженная ножами и заостренными палками, шестами. Вокруг солнечной ловушки Хан поставила десятерых самых сильных мужчин во главе с Данном. Остальные выстроились вдоль бортов, женщины сосредоточились на корме. Сама она заняла позицию на носу. Вонь усиливалась, ощущалась сквозь повязки. Несколько часов судно продвигалось подальше от отмелей. В реке появились трупы, драконы не успевали их пожирать. Излучина, поворот в следующее колено реки — и вот они, толпы голодающих, отчаянными глазами глядящих на лодку. На обоих берегах толпы людей завопили и кинулись в воду, зашлепали по отмелям. Драконы оживились, бросились на свежатинку. Несколько человек исчезли под водой, окрасившейся свежей кровью. Остальные продвигались вперед: сотни вопящих, молящих, выкрикивающих проклятья людей. Пошли в ход палки, шесты, весла… людей отталкивали, били, кололи, сбрасывали с бортов; они тонули, пропадали под ногами соплеменников…. Мужчины, женщины, подростки, девочки, мальчики… Хан размахнулась, швырнула в толпу мешок — и драка закипела вокруг хлеба. Его вырывали из мешка, вырывали друг у друга, жевали тут же, запихивали в рот, выпучив глаза. Опасность миновала, но надолго ли? Впереди очередной поворот…

И снова драка, снова сбрасывают людей с бортов, отпихивают от солнечной машины, снова исчезают тела в пастях драконов и кровавится вода. Здесь толпа больше, эти как-то обосновались на берегах, уже воздвигли какие-то навесы, шалаши — целый лагерь. И вонь сильнее. Эти дольше на берегах, им уже случалось нападать на лодки, и атакуют они слаженнее. Закипела настоящая битва, Маара и Данн оказались в ее гуще: Данн на носу, Маара на корме. Но вот снова поворот — и оглушительный шум сменился тишью, толпа отстала, снова они продвигаются по мирной реке. Даже драконов не видно, они все пируют ниже по течению. Исчезла и вонь, ибо ветер дует встречный. Выдохшиеся путешественники падают на палубу, на свои скамьи, сдирают с лиц тряпки, дышат полной грудью, приходят в себя.

Что их еще ждет? Что ждет жителей Рустама и скальной деревни, Хелопса и Речных городов, изгнанных из родных мест засухой? А что ждет тех, кто остался за поворотом? Что обнаружат они, вернувшись домой, туда, где прокатилась война?

Две недели назад они оставили Гойдел. Хан снова выступила перед пассажирами и заявила, что сложности пути, обмельчание реки, постоянное рыскание по руслу между мелями, нападения беженцев — все это настолько отягчило ее работу, что она решила потребовать дополнительную плату. Все понимали, что это ее обычная уловка, что она каждый раз использует этот нехитрый фокус, эта уродливая тощая обезьяна. Ворчали, что надо бы ее швырнуть за борт за такую наглость. Но кто бы повел судно дальше? Без Хан они сразу сядут на первую же мель. Пришлось раскошеливаться. Маара отдала почти всю мелочь, оставив лишь несколько монет. А сколько еще предстоит пройти-проехать? Куда они стремятся? На север. Все говорили об этом севере, где лучше живется. Но откуда они это знали? Когда спрашивали Хан, она неопределенно усмехалась и бросала презрительно:

— Это уж у кого как получится…

Следующее испытание, поджидавшее путешественников, — канал. Целый день лодка будет следовать по такому узкому руслу, что на борт с берега сможет прыгнуть даже ребенок. Полгода назад проход по каналу был безопасен, Хан многократно проводила по нему свое судно. Но война все перевернула, везде мотаются беженцы, рыскают вооруженные военные отряды, шайки разбойников. Хан зорко всматривалась в оба берега, вперед, назад…

На следующий день они услышали грубые выкрики и топот множества ног. В одном с ними направлении маршировал военный отряд. Все воины одновременно повернули головы в сторону лодки, и у Маары холодок пробежал по коже: снова все на одно лицо, с одинаковыми шапками бледных курчавых волос. Хан сказала, что это войско хеннов, что они углубились во владения хеннов. Отряд выглядел многоногой гусеницей, отливавшей коричневой кожей униформы. Казалось, что внутри, под этой униформой, вместо человеческой крови течет беловатая жижа, какой наполнены тела гусениц.

Какое-то время солдаты топали вдоль берега вровень с лодкой. Потом вдруг снова рявкнул командный голос, и всем стало ясно, что они слышат слова на непонятном языке. Маара почувствовала себя лишенной опоры, едва не пошатнулась. Они покинули тот Ифрик, в котором все разговаривали на махонди. Это показалось ей хуже, чем все, что случилось ранее. Еще команда — и солдаты резко повернулись и двинулись на восток. Хан все это время стояла, глядя в сторону приближающегося канала. Маара подумала, что эта старая ведьма выглядит сейчас, как пушистые зверьки, которые столбиком застывают, вытянувшись на цыпочках, вглядываясь, внюхиваясь и вслушиваясь в опасный окружающий мир. Маара вглядывалась в Хан, впитывала ее облик, выражение ее лица. «Что ты видела, Маара?» — «Что я видела…» Сейчас она могла ответить: «Я глянула туда, куда смотрела Хан, и увидела двоих. Но так далеко, что узнать их не было возможности».

Но Хан лучше ориентировалась, опыт обострял ее зрение.

— Соглядатаи, — бросила она. — Солдаты. Разведчики. Все, будьте внимательнее!

Но время шло, текло себе, как течет вода; на речной пейзаж, раскинувшийся перед глазами Маары, наложилась карта, нарисованная на большой выдолбленной тыкве в зале собраний общины махонди. Эта картина многотысячелетней давности показывала, что здесь, где они теперь находились, в те времена росли густые леса, а полноводные реки стремились к морю, которое Маара представляла как синюю равнину. Реки, леса… Север… Когда же начнется этот север? Впереди еще половина Ифрика, а они с Данном оставили позади треть. Зелень лесов превратилась в сухую саванну, река жидко сочилась между скудной растительностью берегов. На тыкве весь север Ифрика закрашен желтым, там тысячи лет назад простиралась песчаная пустыня. Сейчас там должен расти лес. Не такой, как в древние времена здесь, где теперь саванна, но такой, какой когда-то окружал Рустам. А может быть, уже и на севере лесов не осталось? Может быть, и эта река скоро высохнет. Вон, на берегу белеют кости какого-то животного, умершего, должно быть, от жажды… Рядом с водой…

Хан смотрела вперед, но объявлять о приближении канала не стала. Все и так увидели вход в него. Но перед входом они узрели также и нечто вселяющее ужас. В прибрежной отмели засела еще одна большая лодка, примерно такая же, как лодка Хан, но пустая. Хан подрулила вплотную, веслом ударила по корпусу пустой лодки. Ни звука в ответ, ни запаха. Квадрат солнечной ловушки свинчен и брошен на песке возле драконов, валяющихся рядом. Хан принялась лупить драконов веслом, и те нехотя сползли в воду. Данн сиганул с борта, подняв фонтан брызг, выпрыгнул на берег, схватил солнечную ловушку, рванулся обратно. Драконы зашевелились, но Данн уже вскарабкался на борт, предварительно передав добычу Хан.

— Наверное, солдаты забрали их. Или рабы, — сказала Хан, швырнула ловушку на палубу и вернулась к носу. Канал узок, лодке только-только пройти, воды мало, поэтому борта лодки ниже кромки берега. Лодку продвигали по каналу, отталкиваясь веслами от берегов. Обычно этот канал проходили за день, но в теперешних условиях могли понадобиться и все два. И снова Хан потребовала дополнительной платы и получила ее. Она обходила всех с кошелем, сознавая, как ее все ненавидят и как будто питаясь этой ненавистью. Лицо старухи украшала — точнее, обезображивала еще более — торжествующая улыбка. «Неужели она не боится, что ее убьют?» — подумала Маара и удивилась, как легко и естественно мысль об убийстве проскользнула в сознании. Она с удовольствием представила Хан валяющейся с пробитым черепом на досках лодки. Сердце ее утратило чувствительность, и она проверила его черствость, вспомнив о Мериксе. Обычно Маара старалась о нем не думать. Действительно, на эту мысль отреагировало лишь тело, ощутившее жар желания, но сердце осталось глухим. Мерикс уже где-то в далеком прошлом, хотя с тех пор минуло лишь несколько недель и община махонди в Хелопсе еще боролась с трудностями сухого сезона. Она вспомнила о младенцах, вернулась к тому, которого выбросили в прах земной на окраине Гойдела, и оказалось, что сердце зачерствело не полностью, ибо отозвалось на это воспоминание острой болью. Суждено ли ей держать в руках собственное дитя? В нормальные времена… А были ли когда-нибудь такие «нормальные» времена? Женщины постарше не раз говорили Мааре, что она теряет лучшее для деторождения время. В нормальные времена у нее было бы уже трое или четверо детей. Рабыни в Хелопсе — те, которые служили общине махонди, рабыни рабынь, — рожали первенцев в пятнадцать-шестнадцать лет. Да и женщины хадронов начинали в том же возрасте. Будь она такой рабыней, жила б она в маленьком домике с тремя-четырьмя детьми, и приходил бы к ней — или жил бы с ней — мужчина, который делал бы следующего ребенка в положенное для этого время. Но вместо этого Маара стояла сейчас у борта и отпихивалась веслом от пересохшего берега, выкрашивая из него землю, камушки, сыпавшиеся в воду и на дно лодки. Хан недовольно всматривалась вперед… Вот она нахмурилась, и тут же раздались командные выкрики на том же пугающем чужом языке, топот ног, на этот раз не марширующих, а бегущих. На западном берегу канала выросли два десятка солдат. Махонди? Нет, показалось… Нет, все-таки махонди… Или?..

Солдаты стояли над лодкой, и кто-то из них приказал что-то Хан, которая перевела:

— Они заберут молодых, парней и женщин.

Шестеро охранников, крепких парней, трое из них ненамного старше Данна, стояли позади Хан, не зная, что предпринять. И тут Данн набросился на солдата, который спрыгнул в лодку, чтобы схватить ближайшую молодую женщину. К нему тут же присоединились остальные. Хан завопила:

— Перестаньте, что вы делаете, тупицы!

Но в лодке уже разыгралась драка, в которую вступили и остальные мужчины. Хан сшибли с ног, она исчезла в свалке, денежные мешки ее рассыпались, и Маара, не сознавая, что делает, мгновенно нырнула и подхватила один из них — гибко, умело, дивясь самой себе — и мигом вернулась на свое место, засунув трофей в мешок. В воздухе засверкали ножи, раздавались смачные удары дерева о плоть человеческую. На берегу появилась новая фигура. Солдат, явно главный. Он коротко крикнул что-то на незнакомом языке, затем с теми же интонациями на махонди:

— Прекратить!

Солдаты тут же отпрыгнули назад, отошли и сильно помятые мужчины-путешественники. Хан отползла на четвереньках к носу и уселась там, сжимая голову руками. Новый солдат — махонди, без всякого сомнения. При первом же взгляде на него Маара поняла это. И тут же поняла, что остальные солдаты не махонди. Этот походил на людей, которых она помнила по раннему детству, да и на махонди из Хелопса. Высокий, крепкий. Лицо… впрочем, в тот момент лицо его дышало суровостью. Еще приказ, и солдаты подошли к молодым женщинам, связали им руки, подняли и передали товарищам на берег. Маара, не дожидаясь, пока подойдут к ней, сказала, обращаясь к командиру:

— Меня нет нужды связывать. — И тут же самостоятельно выпрыгнула на берег.

На берег вытолкнули и троих молодых охранников, включая Данна, и еще четверых парней. Хан так и сидела на носу, держась за голову. Пассажиры снова взялись за весла и шесты, возобновили работу, лодка двинулась в прежнем направлении. Маара сказала командиру, указывая на сломанную солнечную ловушку с другой лодки:

— Это надо забрать.

Тот кивнул солдату, солдат прыгнул на борт, взял прибор, вернулся на берег. Невзрачная жестянка, ничем не примечательная. Командир вопросительно глянул на Маару.

— Это может оказаться очень ценным, — пояснила она. Командир что-то сказал солдату, тот взвалил штуковину на плечо, вскрикнул, уронил. Маара подобрала вещицу, засунула в мешок.

— Ну, тебе виднее, — усмехнулся командир, глядя на Маару, как ей показалось, с симпатией.

Солдаты стояли на берегу, хмуро разглядывая пленных. Захваченные парни мрачно молчали, девушки тихо плакали. С отплывающей лодки доносились жалобы, горестные причитания родственников. Звуки разносились над саванной, глохли в шелесте сухой травы.

Еще приказ, и солдаты разделились на две группы: одна охраняла мужчин, другая сопровождала женщин.

— Ты тоже, — кивнул командир Мааре, и она присоединилась к женщинам.

Шли на запад. Вскоре показались руины, сначала каменные, древние, затем — более поздних деревянных построек, обгоревшие. Около двух часов шли они не слишком быстрым шагом, командир замыкал колонну. Маара иногда оглядывалась, каждый раз встречаясь с ним взглядом. Подошли к нескольким низким кирпичным домам, за которыми вновь тянулись развалины. Здесь Маара увидела других солдат этого же войска. Снова приказ — мужчин повели куда-то. Данн бросил в сторону Маары такой отчаянный взгляд, что она невольно рванулась за братом. Солдат рывком вернул ее обратно. Увели и женщин, оставив Маару с командиром.

— За него не бойся, — сказал командир. — Ничего с ним не случится. Идем.

Он завел ее в один из домов… если это можно было назвать домом. Комната с кирпичными стенами, кирпичным полом, низким камышовым потолком. Стол-козлы и несколько скамеек.

— Сядь, — приказал командир и уселся за стол. — Я генерал Шабис. — И он прищурился, внимательно глядя на нее. — А тебя как зовут?

— Меня зовут Маара.

— Хорошо. Я о тебе кое-что знаю, но недостаточно. Ты из Рустама. Жила в общине махонди в Хелопсе. Задержана в Гойделе, но отпущена. Меня интересует прежде всего Хелопс.

— Много знаешь.

— Хорошие шпионы. Но ты удивишься, как по-разному о тебе говорили в Хелопсе.

— Может быть, и не удивлюсь.

— В общем, мне нужно услышать твою историю от тебя самой.

— История долгая.

— Ничего, у нас времени хватит. Кстати, может быть, ты тоже хочешь что-нибудь спросить?

— Да. Вы ожидали, что мы с Данном окажемся в этой лодке?

— Да, можно сказать, что ожидали. Но мы весь водный транспорт держим под контролем. Не так уж это и сложно. Примерно раз в неделю рейс.

— И всегда вы забираете девушек на расплод, а парней в войско?

— Всех в войско. И поверь, они от этого только выигрывают. Это лучше, чем попасть в Хеннес. Мы хоть учим своих.

Маара подалась вперед и умоляющим взглядом уставилась на генерала.

— А меня? Меня выучите?

Он улыбнулся, потом рассмеялся.

— Ну, Маара, ты так реагируешь, как будто я тебе предложил выгодное замужество.

— Я хочу учиться.

— Чему?

— Всему.

Он снова засмеялся.

— Отлично. Но для начала я введу тебя в курс дела. Ты знаешь, что находишься в Чараде. Здесь живут два народа, очень разных. Хенны и мы, агре. И мы воюем. Сколько себя помним — воюем. И проку от этой войны никакого ни нам, ни им. Я и мой противник, генерал Израк, пытались заключить перемирие. Но с хеннами очень трудно иметь дело. Кажется, уже обо всем договорились — и вдруг все насмарку.

— Они забывают? — спросила Маара.

— Ага, ты их уже знаешь. Но скажи мне, что это за штуку мы прихватили там, в вашей ладье?

Маара объяснила ему и спросила:

— Разве они стоят не на всех больших лодках?

— Нет, я такую впервые вижу.

— Она с той лодки, которая застряла в песке до входа в канал.

— Знаю. Ее хенны брали. А знаешь ты, как эта штука работает?

— Старуха-лодочница знает. Хан ее зовут. Но она скоро умрет. И то, что она знает, тоже умрет. — Глаза Маары наполнились слезами. Знания становилось все меньше.

Упрек, звучавший в голосе Маары, настолько подействовал на генерала, что он встал, прошелся, печатая шаг по кирпичу, и уселся обратно.

— Что поделаешь… Да, помяли старуху. А из-за чего? Это ведь твой Данн затеял свалку.

— Да, Данн.

— Беспокоишься о нем?

— Солдаты… Они расправятся с ним за это… За драку.

— Ничего с ним не случится. Рассказывай свою историю.

Маара начала с раннего детства, с воспоминаний о родителях, об уроках, рассказала, насколько помнила, о раздорах и о смене власти, о том, как спасли ее и Данна. Шабис слушал, глядя ей в глаза. Дойдя до возвращения Данна в скальную деревню, Маара почувствовала, что язык не слушается ее.

— Хватит, — сказал Шабис. — Пора перекусить.

Принесли еду. Очень хорошую еду. Шабис занялся еще каким-то делом. Набросал что-то на нескольких лоскутах тонкой, мягкой, хорошо выбеленной кожи. Давно Маара не видела такой кожи для письма, с самого детства. Он иногда поглядывал в ее сторону, а она не сводила глаз с его письменных принадлежностей.

— Что, не нравится? — кивнул Шабис на поднос с пищей.

— Нет-нет, я такого вкусного давно не ела. Просто отвыкла от хорошей пищи. — Пища действительно превосходила по качеству все, что они ели в Хелопсе.

— В армии все наилучшее из наилучшего, — усмехнулся Шабис, и Мааре показалось, что ему это не так уж и нравится. И что он этого не скрывает. Он ее пленил — и, похоже, не только буквально. Не станет ли он ей другом? Сейчас в лице генерала никакой строгости, ни следа злобы, казалось, что ему можно довериться. Вот бы Данн стал таким, когда повзрослеет…

После еды пленницу проводили в укромное помещение, где она помылась, там же находилась уборная невиданного ею устройства: странная палка торчит, не слишком длинная, повернешь ее — и тут же все смывает поток воды. Прозрачной, чистой воды! «Да-а, — подумала ошеломленная Маара, — воды у них тут…»

Повинуясь порыву, она стянула с себя рабью робу и облачилась в куртку и штаны Мерикса, еще хранившие его запах. Последовала краткая схватка с воспоминаниями.

— Ну, да ты у нас совсем солдат, — встретил ее улыбкой Шабис.

— Так в Хелопсе одеваются мужчины.

— Что, у тебя нет платья?

— Есть, но платье сейчас, наверно, не к месту.

— Да, ты права. — Он оглядел Маару. — У тебя всегда такая прическа?

Волосы у Маары отросли достаточно, чтобы их можно было скрепить на затылке. Точно такую же прическу носил и Данн. И Шабис. Черные невьющиеся блестящие волосы у всех троих. Длинные пальцы. Длинные ноги. Глубокие, темные глаза махонди.

Маара продолжила рассказ. Когда дошла до Хелопса, Шабис стал задавать вопросы, вникая в подробности, вплоть до самых мелочей. Его интересовало, как они, будучи рабами, смогли сохранить определенную степень независимости, его также занимали хадроны и засуха.

— Думаешь, они не смогли верно оценить ситуацию из-за того, что слишком долго жили в относительном комфорте? — уловил он суть проблемы.

— Но ведь не все, живущие в комфорте, утрачивают чувство реальности? — ответила вопросом Маара.

— Я, пожалуй, и не упомню, каков он, мир, — вздохнул Шабис. — Война началась, когда мне было пятнадцать. С тех пор я в армии. Кажется, до войны жизнь была очень неплохой. Возможно, мы тоже были слепы. Не знаю.

Маара продолжила повествование. И еще один перерыв на закате. Слуга принес молочный напиток и свежий хлеб. Она беспокоилась о Данне, как бы он не затеял драку или не попытался сбежать. Отважилась затронуть тему:

— Что там сейчас с Данном…

— Не беспокойся. Из него получится хороший офицер.

— Как знать…

— Знать — моя работа.

— Потому что он махонди?

— Отчасти. Знаешь, нас ведь очень мало осталось, настоящих махонди.

— Я ничегошеньки не знаю! Я ведь ничему не училась. Ни читать, ни писать не умею.

— Завтра решим, как начать обучение. А насчет языка чарад я уже распорядился, завтра начнешь. На этом языке говорит весь северный Ифрик.

— Я вообще не знала, что есть на свете другие языки, кроме махонди.

— Когда-то и вправду весь Ифрик говорил на махонди. Когда они правили Ифриком. Но потом на севере появились чарад и принесли свой язык.

— Я так испугалась, когда услышала незнакомые слова! На всю жизнь запомню. Люди говорят, а я не понимаю…

— Ничего, скоро будешь все понимать. Теперь продолжим.

Но она не смогла завершить рассказ этим вечером, так как чем дальше — или чем ближе — продвигалась Маара, тем подробнее Шабис расспрашивал ее и о постоялых дворах, и об их содержателях; о Гойделе и о принятой там форме управления; о Речных городах и о каждом, с кем она там встречалась, кого мельком заметила, кто обратил на себя ее внимание. Маара запнулась, прежде чем решилась рассказать ему об услуге, оказанной ей двумя женщинами-надзирательницами, хотя подозревала, что Шабис об этом уже знал. Рассказала и об этом, и о своих чувствах, в том числе и к Мериксу. Шабис явно жалел ее, жалел и Мерикса, что Маара особо для себя отметила.

— Тяжело. Очень тяжело. Бедный парень. — Он нахмурился, чуть подумал и решился: — Ты еще не знаешь, что в Хелопсе восстание?

— Нет. — Сердце ее замерло при мысли о Мериксе, о младенцах.

— Неделю назад пришла ладья… Конечно, наврали очевидцы с три короба, но в общем картина ясна. Бунт в Хелопсе.

— Кто бунтует?

— Говорят, рабы.

— Конечно, не наши. Значит, простые рабы.

Шабис попытался вернуться к рассказу, но Маару слишком потрясло известие о восстании в Хелопсе. Видя, что толку от нее не добиться, Шабис отправил ее отдыхать до утра.

Маара рухнула в постель, не обращая внимания ни на что вокруг, а когда утром открыла глаза, обнаружила себя в скальной деревне. На стенах рельефы, роспись по штукатурке. Сознание прояснилось, она поняла, что изображения отличаются от виденных ею в руинах древних городов. Здесь народ высокий, стройный, легконогий, да и животные… Да, конечно, водные драконы, ящеры — но и разные другие, каких она никогда не видела. Резьба искусная, но от времени слишком тонкие края обкрошились. Интересно, какими чудо-инструментами пользовались древние каменотесы и скульпторы. И как они запоминали этих животных, образы которых предстояло запечатлеть в камне… Сколько деталей… пальцы, ногти… мышцы играют…

Слабый звук за спиной заставил Маару обернуться. Вчерашний слуга стоял рядом и как раз собирался сунуть в карман мешок с монетами, который она вчера подхватила с палубы. Маара резко ударила его ребром ладони по запястью, мешок брякнулся об пол, а слуга громко взвыл и принялся причитать на чарад, не прекращая улыбаться и время от времени перемежая тирады на родном языке словечками «прости», «пожалуйста» и «принцесса» на махонди.

— Вон! — приказала она.

Прижав ушибленную руку к груди, слуга выбежал.

Она уселась на краю узкой дощатой кровати, откинув тонкую простынку, которой укрывалась. Жара в этой местности отличалась от влажного жара Речных городов. Комната просторная. Низ стен сложен из камня древнего, кверху стена продолжена новой оштукатуренной кладкой, вмонтированной в неровный обрез руины старой стены, — аккуратности от времени ожидать не приходится. Потолок тростниковый. Верх стен даже не выложен, а сформован из какой-то грязи, перемешанной с соломой. Пол сохранился с древних времен, разноцветный мозаичный. Сколько лет прошло с тех пор, как разрушились старые стены и на них нарастили новые? Тысячи… Что бы сказали те древние люди, увидев плоды неуклюжих усилий своих потомков? Руины древних городов… Повсюду. Какой закон природы губил все эти города? Она знала один ответ: засуха. Значит, и тысячи лет назад свирепствовала засуха? Часто встречались на развалинах обожженные балки, закопченные стены. Огонь — еще одна причина? Огонь всегда угрожал постройкам, люди берегли свои жилища от огня. Может быть, вода? Трудно себе такое представить.

Маара подошла к мешку, вынула синее и зеленое хлопковые платья, прихваченные из Хелопса. Платья помяты, кроме того, неуместны они здесь, как и нежная одежда из Рустама. Она выудила из мешка коричневую рубаху — на той ни одной складочки. Маара надела вчерашнюю одежду, расчесалась, завязала волосы сзади. Проверила пояс с монетами и вышла в соседнюю комнату с мешком монет, которые пытался украсть слуга, а также с коричневой туникой.

Шабис завтракал. Он пригласил Маару к столу и предложил хлеба и фруктов. Заметил тунику.

— Что это за ткань?

Она рассказала.

— День и ночь я носила это несколько лет. Она не рвется, не пачкается. Встряхнешь — и снова чистая. Совершенно не изнашивается.

Он пощупал, помял.

— Да, в войсках полезная была бы штука.

— Только, как и с солнечной машиной, никто не знает, как ее делать. Шабис, надо бы за нашей лодкой послать. Если Хан жива, она могла бы рассказать, как с ней работать, с машиной.

Генерал помолчал. Маара видела, что он переваривал сказанное ею.

— Да, поведеньице у тебя, прямо скажем…

— Что, наглая я? — Маара глянула на него исподлобья, но без испуга. В голосе генерала не звучала угроза. Скорее, он разговаривал с ней как-то по-семейному.

— Ладно, ладно. Послал я уже за ней. Взвод послал. Далеко ладья не ушла, но старуха Хан, увы, покойница. Веслами толкаются, берега скребут; очевидно, не знает никто, как пользоваться этой солнечной штуковиной. Но не зря сходили. Чуть на хеннов не напоролись. Не думал я, что они так близко.

— Мы их вчера на берегу видели.

— Почему ж ты молчала? — Он явно рассердился. Возможно, частично и из-за ее нахальства. — Это самое важное, что ты могла сказать.

— Я ведь по порядку рассказывала. Еще не дошла до этого.

— Ладно, ты могла и не знать, насколько это важно. Продолжим.

— Шабис, мог бы ты сохранить это для меня?

Он заглянул в мешок, порылся в монетах.

— Эти деньги здесь не ходят.

— Совсем?

— Разве что дальше к северу. Там правила не так строги.

— Но мы ведь идем на север.

— Нет, Маара, твой путь окончен.

На этот раз голос его суров, выражение лица не враждебно, но серьезно. Маару охватила паника. Она снова почувствовала себя пленницей. Захотелось вскочить из-за стола, оставить вкусный завтрак и бежать прочь, к Данну… И что потом?

— Маара, между нами и Шари — хенны, их войска. Хочешь попасть в их армию? Поверь мне, это совсем не то, что быть солдатом у агре. — Он оттолкнул мешок с деньгами. — С этим ничего не случится, никто его не украдет. Между прочим, знаешь, что ты сломала парню руку?

— Поделом. Он вор. — Встретившись с укоризненным взглядом генерала, Маара добавила: — Я не для него это добывала. Когда я вчера схватила этот мешок, меня могли так же растоптать, как и Хан. — Шабис молчал, и Маара добавила: — Без денег мы бы далеко от скальной деревни не ушли.

— Не беспокойся, никто ничего твоего не тронет. Тем более слуги теперь знают, как ты руки ломаешь.

— А почему он называл меня принцессой?

— Лесть. Когда хотят подольститься ко мне, они и меня принцем называют.

Они смотрели в глаза друг другу, молчали о чем-то недосказанном.

— Теперь ты начнешь говорить о драгоценных детях и о таинственных планах?

— Мог бы, но есть вещи поважнее.

— Однако, похоже, существует какой-то план, в который вплетены мы с Данном?

— Нельзя назвать это планом. Скорее, возможности. Я в них не заинтересован. — Он чуть подумал и поправился: — Не я в них заинтересован. — Еще пауза. — И не вижу смысла для тебя интересоваться этим. Слишком далеко мы от места, где это что-то значит. Далеко по времени и по расстоянию. Сотни миль.

— Значит, быть принцем или принцессой проку мало, если ты не живешь как принц или принцесса, — подвела итог Маара.

— Вот именно. Если хочешь знать мое мнение, давно прошло время, когда от этого был какой-то прок. А теперь продолжим.

Маара приступила к рассказу. Когда дошла до встречи с войском хеннов, Шабис снова засыпал ее вопросами. Какая на них форма? Состояние формы — чистая, грязная, мятая, рваная? Цвета нашивок? Какая обувь? Вид сытый или голодный, свежий или усталый? Сколько их было?

Маара ответила весьма толково.

— И еще у них оружие было, от которого нету проку. В Хадроне есть такое.

Она описала оружие.

— Почему ты думаешь, что от него нет проку?

Маара объяснила.

— Нет, это не так, — не согласился Шабис. — Оружие очень старое, но не бесполезное. Один весьма способный солдат-хенн нашел такое оружие в музее и постарался его скопировать, насколько возможно в наших условиях. И оно сработало. Сначала хенны получили преимущество, но потом мы наверстали, у нас тоже появилось это оружие. И равновесие восстановилось. Только тьма народу погибла.

— Как оно работает?

— Оно выбрасывает шарики, пули. Засовываешь в дырочку пулю, спички, вспыхивает огонь, пуля вылетает и может убить или ранить, — мрачно рассказывал Шабис. — В школе нам говорили, что всего через пять веков после изобретения этого оружия весь мир поработила технология. Но у нас, к счастью, пока нет для такого возможностей. Пока нет, во всяком случае.

Так много нового, а она понимает отнюдь не все.

— Вечером ты обещал, что я начну учиться, — проворчала Маара.

— Сначала язык.

— Всегда так. Сначала то, сначала это… Ты не представляешь, каково это — чувствовать себя такой невежественной, ничего не знающей!

— Ты вроде бы хвасталась, что в Хелопсе знала больше, чем тамошние.

— А много ли это? Да и вовсе не то я хочу знать. Я знаю, как выжить, умею выживать. Они не умеют. Они как дети. — Маара заплакала, уронив голову на сложенные на столе руки. Шабис положил ей руку на плечо. Жест, выражающий доброту, но одновременно и предупреждающий.

— Все, Маара, хватит.

Она пересилила себя, замолчала. Подняла голову. Генерал убрал руку с ее плеча.

— Завтра начнешь учить язык. Сегодня выступишь перед офицерами, расскажешь им то же, что и мне.

— Но я ведь языка не знаю.

— Они знают махонди. Не слишком сильны, но будешь говорить медленно, без длинных слов… Поймут.

— Ха! Откуда мне знать длинные слова!

— Только не заплачь снова.

— А почему только офицерам?

— Не сможешь же ты орать, чтобы услышали десять тысяч солдат.

— Ух ты! Десять тысяч?

— Здесь десять. На западе у генерала Чада еще десять. На севере двадцать, вокруг Шари. На востоке, вдоль границы с Хеннесом, десять.

— Много народу в Чараде?

— Большинство в армии. Война давит на народ, жить становится тяжелее. Молодежь рванулась в армию, мужчины и женщины. Если они не солдаты, то работают на армию и числятся в армии. Армия их кормит и одевает. В Чараде есть местности, в которых не осталось больше гражданского населения. Двадцать лет тянется война. И Агре за эти двадцать лет превратилось в военное государство. Все в армии, хотя многие за всю жизнь не видели противника, не участвовали в боях.

— Значит, власть в стране диктаторская?

— Можно сказать и так.

— А… кто диктатор? Ты?

— Нас четверо. Генералы. Мы правим, и правим неплохо.

— А народ… не возражает?

— Бывает.

— И что тогда?

— Что ты сделала с бедным парнем, когда он протянул руку к твоим деньгам?

— А чего они хотят? Если хотят перемен, то какая у них цель?

— Мы и сами дивимся. Мы, четверо. Нас называют Четверкой. Люди накормлены. Одеты. Их защищают…

— А скоро и перемирие заключите. И хенны тоже все в армии?

— Нет, им хуже. У них много штатских, и все, естественно, недовольны. Маара, все узнаешь, обещаю, будешь учиться. А теперь идем на плац. Там тысяча офицеров.

— И я выступлю перед тысячей человек?

— А что такого? У тебя получится. Чтобы не было слишком долго, на личном не останавливайся. Климат, его изменения. Животный мир, его изменения. Гигантские скорпионы и пауки. Обстановка в Хелопсе, в Речных городах. У нас среди солдат есть и беженцы оттуда. Ситуация с провизией, дефицит воды. У тебя получится. А они народ понятливый. Мои солдаты — самые образованные в Чараде. — Он самодовольно улыбнулся.

Маара восхищалась этим человеком, чувствовала себя рядом с ним хорошо и спокойно, по-домашнему, хотя Шабиса никак нельзя было назвать добрячком, рубахой-парнем. И ни Юбу, ни тем более Мерикса он не напоминал. Мерикс… Его улыбка вдруг вспыхнула в ее воображении, но затуманилась, растаяла, когда Маара попыталась на ней сосредоточиться. Мерикс распрощался с ней. Шабис двадцать лет в армии. Каждый жест его, каждый поворот головы, кивок точно подходят к ситуации, к какому-то воинскому шаблону, обкатанному их инструкциями. И все же эта железная дисциплина бледнеет на фоне кошмарного оболванивания солдат в армии хеннов.

Они прошли мимо приземистых казарм и штабных бараков, вышли к плацу, по которому маршировали офицеры, вздымая клубы пыли. Вот они замерли, по команде расслабились; пыль лениво парила в воздухе, медленно оседая. Маара нашла взглядом Данна, улыбнулась ему, он кивнул в ответ, сохраняя приличествующую его новому наряду серьезную мину.

Перед такой массой военных Маара снова почувствовала неуверенность. Большинство из них махонди… вроде бы. Или нет? Она подумала, что если взять любого из них в отдельности, то без колебаний можно решить: да, махонди, хотя и не самый красивый, не лучшим образом сложенный. Но взять десяток этих парней и поставить их рядом с десятком настоящих махонди — и разница сразу бросится в глаза. Но в чем она состоит, эта разница? Трудно сказать.

По сигналу Шабиса Маара начала свой рассказ. Она стояла на деревянном помосте, возвышаясь над затихшим строем, и все хорошо слышали ее звучный голос. Затрудняло рассказ отсутствие видимой реакции на окаменевших лицах слушателей. Но Шабис время от времени одобрительно кивал, и она продолжала повествование. Когда примерно через час Маара закончила подробным описанием солдат-хеннов, Шабис предложил задавать вопросы. Слушатели поднимали руки и прежде всего интересовались солдатами противника. Лишь позже прозвучали вопросы о засухе и Речных городах.

На обратном пути Маара спросила Шабиса, страдал ли народ агре от голода и не по этой ли причине выглядят эти люди неудачными копиями махонди. Он ответил, что такое вполне возможно, и добавил:

— Дети их при рождении не похожи на наших, если присмотреться. С первого взгляда вроде — махонди, но тут же замечаешь: что-то не так.

— Но в чем причина?

— Никто не знает. Почему скорпионы и пауки меняются?

Они уселись с противоположных сторон стола, принялись за обед. Подали жареное мясо с вареными овощами. Маара опасливо разглядывала обожженный кусок трупа. Она к мясу за жизнь свою почти не прикасалась, о чем и сообщила Шабису.

— Привыкну, конечно, но там, внутри, под поджаристой корочкой, красная плоть, и я сразу вспоминаю Мишку, Мишкиту и молочных животных Хелопса.

Шабис сказал, что здесь с мясом проще, чем с растительной пищей. Обширные, хотя и не слишком пышные пастбища, многочисленные стада, за которыми ухаживают приписанные к армии женщины. Животные выносливые, неприхотливые, без воды способны обходиться по неделе и долее. А вот хенны — огородники, а со скотом управляться толком не умеют. Если добиться мира — имеются все предпосылки для расцвета взаимовыгодной торговли.

После обеда Шабис объявил, что должен ее покинуть, потому что нужно отправиться в разведку.

— У меня еще один вопрос, — остановила его Маара. — Знаешь ли ты мое имя?

— Ты же сказала, что тебя зовут Маара.

— Почему нам нужно было забыть свои настоящие имена?

— Потому что вас искали, чтобы убить.

— И больше ничего?

— Тебе этого мало? Ты знаешь, что всю семью твою уничтожили?

— Знаю.

— Между тем, и противники тоже давно мертвы. Ты и Данн — больше махонди из Рустама не осталось.

— Печально. Не иметь возможности узнать собственное имя…

Он помолчал.

— Печально, но так спокойнее. Чем тебе не нравится Маара? Очень красивое имя. — Он поднялся, чтобы направиться к двери. — Может, прихватить и братца твоего с собой? Парень он хваткий, как и ты, впрочем. Хороший из тебя солдат выйдет. Есть у меня лихие солдаты среди женщин. А из тебя получится неплохой адъютант. Быстро соображаешь.

Маара сжала губы. Не хотелось противоречить Шабису, не хотелось портить ему настроение, но все-таки она возразила:

— Мы с Данном хотим на север. И если сможем, уйдем.

— И что же вы там забыли?

— Разве там не лучше? Разве это только мечта?

Он ответил примерно так же, как и Хан:

— Как кому повезет… Чего ты, собственно, ожидаешь? О чем твоя мечта?

В сознании Маары мелькали тихие водоемы, зелень леса, чистые светлые города, улыбки их обитателей — но все это в полупрозрачной дымке. Не встречала она такого в жизни.

— Ты был на севере, Шабис?

— На самом севере, на крайнем?

— Да.

— Я вырос в Шари, учился на севере, в Карасе. Но о дальнем севере знаю только понаслышке.

— Правда, что там есть место, где можно… где можно узнать о тех древних людях, которые всё-всё знали?

— Слышал я и такое. Есть у меня друзья, которые там бывали. Но моя жизнь здесь. Не скрою, иногда хотелось бы, чтобы жилось легче. Однако мне пора.

И Маара осталась одна в его комнате. Посидела за столом, потом вернулась в свою спальню, обошла ее, вглядываясь в рельефные изображения на стенах. Столь привлекательных людей она и вообразить не могла. Шабис, конечно, интересный мужчина, и лицо у него умное, красивое, но эти… Она подумала, что, если бы кто-то из них вошел вдруг в ее комнатушку, она бы почувствовала себя бревном безмозглым. Все в них дышало совершенством, все было воистину прекрасно. Одежда их — не просто грубо сшитые куски ткани с дырами для голов и рук, не просто грубые штанины с завязками на поясе и на лодыжках. Одежда древних скроена хитро, со складками и складочками, с рукавами сложного кроя — загляденье! А как уши украшены, их узкие, длинные уши… Жаль, толком не разглядишь, узор смазан от времени. Перстни на длинных пальцах, ожерелья… Как они себя называли? Кожа светло-коричневая, тонкие носы, удлиненные глаза, подведенные краской… И все улыбаются, улыбаются… Волосы коротко подстрижены, на головах какие-то штуковины… как будто маленькие, узкие кружочки-короны из золота. Они жили в этом городе, часть которого теперь заняли казармы войск Шабиса. Когда и как долго они тут обитали? Как жили они? Вот они танцуют, а здесь восседают за низкими столами с едой и напитками, вот их животные: какие-то собаки, еще зверьки, похожие на ее Шеру, птицы… А вот изображение реки с большими-пребольшими лодками, такими огромными, что внутри них построены дома, в которых можно танцевать и восседать за низкими столами. Слуги или рабы вносят пищу на подносах и в цветных сосудах причудливой формы. Такого, как в домах скальной деревни, где изображены люди, связанные друг с другой веревками, обмотанными вокруг шеи или пояса, здесь нет.

Мааре пришло в голову, что, говоря о севере, люди — может быть, сотни лет назад — имели в виду именно этот город. Может быть, и тысячи лет назад люди мечтали об этом чудесном месте. Нет, не тысячи, ибо города так долго не живут. Города ведь — как люди. Они рождаются, живут и умирают.

Позже, после заката, пришел слуга — тот же парень с перебинтованным запястьем — и принес поднос с кувшином молока и миской маленьких пирожков. Не отводя от Маары глаз, в которых застыл ужас, он еле слышно бормотал что-то явно нелестное. Что ж, завтра она начнет учить их язык, и тогда никто не сможет сказать что-то, чего она не поймет.

Перед сном Маара вышла полюбоваться звездами. Постояла, задрав голову к небу, потом заметила, что за ней следит часовой. Вернулась в комнату и улеглась, думая о Данне, о том, когда ей удастся с ним встретиться.

На следующее утро за завтраком Шабис спросил Маару, что за шрамы вокруг пояса Данна, и она сказала, что это случилось, когда он сильно болел в Хелопсе. Шабис рассказал, что кое-где в Ифрике на рабов надевают цепи, которые оставляют на теле похожие отметины. Она ответила, что о таком не слыхала, и генерал через некоторое время кивнул — как-то между прочим, как будто поверил, но вообще не придавал особого значения ее ответу. И Маара решила, что ей, в общем-то все равно, что Шабис о ней думает, потому что скоро они с Данном уйдут на север.

Языком с Маарой занималась пожилая женщина, очень хорошая учительница, быстро вбившая ей в голову особенности новой речи. Язык по утрам, а ближе к вечеру Шабис выкраивал час-другой, чтобы ответить на вопросы Маары. Мало на какой вопрос он не находил ответа. Когда она начинала протестовать, заявляя, что не знает, о чем спрашивать, Шабис возражал, что когда вопросы иссякнут, тогда и наступит время для беспокойства.

Маара хотела увидеться с Данном, но генерал посчитал, что для их встречи время еще не подошло. Интенсивный курс обучения Данна не следовало прерывать, тем более, что парень явно делал успехи. Так сказал Шабис.


11

По вечерам Шабис исчезал. Разведка, инспекция, обучение солдат… Потом Маара узнала, что у него есть жена. Но поскольку генерал о ней не упоминал, Маара тоже не спрашивала. Хотелось ей с ним сблизиться? Тело вопило, что оно хочет, жаждет — но только Мерикса. И не желает никого другого. Воспоминания о его объятиях настолько жгли и терзали Маару, что она предпочитала вообще не думать ни о нем, ни о тех ночах, когда она просыпалась, прижавшись к его телу. Нет-нет, лучше вообще забыть.

И Маара пользовалась отсутствием Шабиса, чтобы посидеть, вспоминая и обдумывая усвоенное за день.

В канал вошла еще одна большая лодка с юга, принесла свежие новости. Засуха не ослабевала, дождей и в помине не было, положение ухудшалось. О Хелопсе никто из пассажиров толком не слышал, разве что знали, что там воюют. Маара подумала, что, может быть, в следующей лодке увидит своих махонди или даже хадронов. Речные города, те, что дальше к югу, пустели, Гойдел пока держался.

День за днем проходили недели. Как-то появился Данн. Раньше они посылали друг другу весточки: «Как дела? У меня все в порядке».

Маара увидела брата издали. Армия подкормила его, и он уже не напоминал дочиста обглоданную кость. Вырос, возмужал, держался уверенно, не как затравленный зверь. Красавец, да и форма ему к лицу. Они не обнимались, сели в ее комнате, и Данн принялся рассматривать нижнюю часть стен, настолько углубившись в созерцание, что едва слышал вопросы сестры. Его форма дико смотрелась на фоне древних рельефов. Маара как-то пошутила в разговоре с Шабисом, что она в этой комнате по плечи в прошлом, в прекрасной древней цивилизации, а выше, головой — жительница современной хижины. Данн полностью принадлежал современности.

— Маара, когда мы уйдем?

Она ждала от него этого вопроса.

— Это невозможно. Куда мы отсюда денемся?

— Раньше получалось.

— Но здесь каждое движение на виду. А твой уход расценят как дезертирство, и наказание за него — смертная казнь.

Прежний Данн заерзал по сиденью, недовольный, ершистый.

Маара поднялась, неслышным шагом подошла к двери, заглянула в соседнюю комнату. Слуга со сломанным запястьем усердно наводил порядок у самого порога. Увидев ее перед собой, парень подпрыгнул от неожиданности и порысил к выходу, бормоча что-то про «суку драную, змею подколодную, каргу корявую». Маара выкрикнула ему вслед два-три выражения в том же духе на чарад и увидела, что юнец перешел на галоп.

— Что за штучка этот Шабис? — спросил Данн.

— Ты и сам должен знать. Ты видишь его не реже, чем я. В разведку с ним ходил.

— Ну, храбрый парень. За наши спины не прячется. Но я не об этом.

— У него есть жена.

— Тоже знаю. — По физиономии Данна проскользнула циничная «армейская» усмешка.

— И я не забыла Мерикса.

— Маара, Мерикса уже, может, и в живых нет.

— Как? Откуда ты знаешь!

— Воюют там, Маара. Городские навалились на восточные районы и вырезали кучу народу, не разбирая, где хадроны, а где махонди.

— Кто сказал?

— Кайра. С последней ладьей прибыла. Ей беженцы сообщили. Она в солдаты захотела, но толку он нее немного, поэтому ее отправили к стадам.

— Ты с ней встречаешься?

Он не стал углубляться в суть вопроса.

— В столовке видимся.

— Данн, я здорово продвинулась с языком, многому научилась. Я всегда к этому стремилась, учиться.

— На севере пригодится.

— Данн, ты задумывался, почему мы все время твердим: «Север, север…»?

— Еще бы. Потому что все говорят, что там лучше.

— Здесь тоже очень неплохо.

— Но это не то, на что я надеялся.

— Понимаю.

— Говорят, что на севере — на настоящем севере — есть все, что душе угодно, и люди совсем другие, каких мы никогда не видели.

— Данн, мы с тобой мало что видели. Только сушь да драки.

— Мак да мордобой. Смерть… — Данн оцепенело уставился перед собой.

— Смерть… — отозвалась Маара. — Данн, ты его все еще боишься? Того, кто за тобой гонится?

Данн вскочил, отошел к окну, уставился в утреннее марево.

— Он пытался меня убить.

— Где? Уже здесь?

— Потом расскажу. Но знай, если я исчезну, то буду ждать тебя в Шари. Или уйду в Карас.

— Но, Данн, и Шари, и Карас полны шпионов. Кстати, ты знаешь, что ты кандидат в тысычи?

Данн уже успел сделать в армии агре карьеру. Он чуть ли не сразу стал взводным, возглавив в учебном отряде группу из десяти человек. По окончании обучения стал центором, начальником сотни. Тысыч в армии агре возглавлял тысячу человек. Он был одним из полусотни офицеров, подчинявшихся непосредственно генералу Шабису и обладавших обширными общественными полномочиями, вхожих в администрацию южного Чарада. Данн резко обернулся.

— Это что, сам генерал сказал?

— Да. Он тебя ценит. Он сказал, что ты самый молодой из центоров. И будешь самым молодым из тысычей.

— Да не нравится мне в Агре! Этот Чарад — застойная дыра. — Однако Маара заметила, что услышанное брату понравилось.

— Застой тоже временное явление, Данн. Вот добьются они мира…

— И когда они этого мира добьются?

— Шабис собирается встретиться с генералом Израком.

— Что ж, пусть встречается. Только толку от этого не будет. Нельзя им доверять, этим хеннам.

Маара видела, что брат рассуждает, как и положено солдату рассуждать о противнике.

— Речь не о доверии, а о взаимной выгоде, Данн.

— Ой, Маара, ты такая умная… Но забываешь, что эти хенны — как раз дураки. А ты ожидаешь, что они будут действовать, как умные люди. Умные часто не понимают дураков, и дураки одурачивают умников.

Они давно, почти полгода, не виделись и теперь наслаждались беседой. Однако Данн должен был возвращаться в казарму. Прибыл Шабис, Данн вскочил и отсалютовал генералу. Тот о чем-то спросил, и Данн ответил четко, толково, немногословно. Шабис кивнул.

— Хорошо. Свободен. Приходи к сестре, когда время будет.

Данн еще раз отсалютовал, развернулся и четким шагом вышел, многозначительно взглянув на Маару, напоминая о планах побега.

Шабис сел на место, оставленное Данном.

— Маара, а ты не желаешь стать шпионкой? — Он расхохотался, увидев, какую брезгливую мину она состроила. — Я бы хотел, чтобы ты сопровождала меня на переговоры, а потом осталась для работы над планом — и для наблюдения, естественно. Это ненадолго.

— И я там останусь одна? Среди хеннов? — Маару охватил ужас. — Да я ведь их друг от друга не отличу. Удивляюсь, как они сами разбираются.

— Не очень-то они разбираются. Поэтому и ввели метки, специальные значки.

— Почему они такие? Какая-то болезнь?

— Не знаю. Думаю, что какая-то внутренняя сущность растворяется в них, растекается и глохнет…

Маара сосредоточилась и продекламировала:

Искра жизни, огонек летучий

Гаснет, разгореться не успев…

— Откуда это? — удивился Шабис.

— Не знаю. У меня в голове часто вертятся какие-то слова, фразы, неясные мысли, и я не знаю, откуда они берутся. Может быть, из детства.

— Что ж, верно схвачено. Искра, летучий огонек. Но гаснет он, там, или глохнет, а пулеброс-то они скопировали, а не мы. Соображают все-таки.

— И потому мне еще меньше нравятся.

— Значит, не хочешь?

— Шабис, зачем ты спрашиваешь? Я ведь твоя пленница и должна тебе подчиняться.

— И только?

— Да я и сама не знаю. Долго над этим размышляю. От этих хеннов просто мурашки по коже ползут. Кажется, я поняла эти строчки про искру жизни, только когда их увидела.

Маара долго размышляла, оставшись одна в своей комнате. В своей комнате! Наедине сама с собой! Разве это не счастье?

Шабис хотел преобразовать страну, сделать ее свободнее, легче на подъем, использовать сэкономленные от войны деньги на развитие хозяйства. Но так ли уж много уходило на войну? Битвы случались не часто, в основном мелкие стычки. Данн не ошибался, называя Чарад — по крайней мере, эту его часть — застойной дырой. Армия владела фермами и мастерскими, строила города на развалинах старых, обучала мужчин и женщин, жизнь текла урегулированным порядком. Шабис собирался сократить армию вдвое, оставив войска на случай непредвиденных нападений противника. Но освобожденных от армии людей нужно будет чем-то занять. Какой работой? Шабис предполагал заняться перестройкой старых городов и очисткой русел рек. Но когда люди, ныне связанные армейской дисциплиной, начнут конкурировать друг с другом из-за работы, что тогда? С армейской, генеральской точки зрения все просто. Но Маара видела опасности, кроющиеся в недовольстве населения, видела и угрозу со стороны мака. Шабис на это возразил, что будет разработана специальная система наказаний, предусматривающая суды, тюрьмы, полицию.

И никуда не денешься от хеннов, народа, проживающего на территории агре страною внутри страны.

— Почему не дать им отделиться? Зачем они вам? — спросила Маара.

— Зачем мы им, так следует поставить вопрос. Они не хотят отделяться. Им надо то, что есть у нас. Хенны знают, что агре умнее, ловчее, чем они. Возможно, они воображают, что если захватят часть нашей территории, то станут такими же, как и мы.

— Но если наступит мир, они должны будут согласиться на то, что имеют.

— Именно. Наступит мир, наладим взаимовыгодную торговлю.

«Конечно, — думала Маара. — Шабис с шестнадцати лет в армии, и он напрочь лишен того опыта, которого поневоле набрались мы с Данном. Не имеет он представления об анархии, хаосе, бесчинствах взбешенного народа».

Больше всего Мааре нравились вечерние беседы с генералом. Занятия языком продолжались, она уже бегло говорила, все понимала, понемногу осваивала письменность. Шабис принес древнюю книгу сказок на древесной коре. Книга оказалась на махонди, а на уроках она изучала чарад. Маара попыталась вспомнить, чему ее учили в детстве в школе. Шабис помогал ей. Он проводил с ней все больше времени, иногда три-четыре часа каждый вечер, порой переходил на чарад, чтобы дать своей ученице попрактиковаться в устной речи.

Любимой темой Маары оставались древние люди, жившие тысячи лет назад. Шабис сразу заявил, что о древних почти ничего не знает, но оказалось, что отрывочные данные, которых он понемножку нахватался за свою жизнь, касались почти всех интересующих Маару сфер. Оба сложили то, что знали, Маара вспоминала слышанное от Дэймы, в Хелопсе. Шабис сказал, что неплохо было бы свести всех знающих махонди вместе, чтобы соединить в одно целое то, что они знали.

— Беда в том, что многие что-то знают, слышали, но все это не совместить воедино.

О такой карте, как у Кандас, и тыквенном глобусе сам генерал, к примеру, не имел представления. Он попросил Маару нарисовать карту по памяти. Принес ей мягкую выбеленную кожу, угольные палочки, растительные краски. Сначала Маара занялась картой с белым верхом, а потом перешла к той, которая украшала тыкву.

Иногда то, что знал один, открывалось другому случайно. Однажды Шабис заметил, что было время, когда люди жили сто лет и больше, тогда как сейчас и пятьдесят уже преклонный возраст.

— Я уже, можно сказать, старик, Маара, мне тридцать пять. А тогда тридцатипятилетний человек считался молодым. Было время, когда женщины часто рожали ребятишек, одного за другим, и умирали от этого. Но потом открыли лекарство, которое прекращало деторождение.

— Как? — подпрыгнула Маара. — Что ты сказал? — Она смотрела на него горящими глазами.

— Что с тобой, Маара?

— Может быть, я неверно поняла… Ты сказал, что эти древние женщины принимали какое-то лекарство и прекращали рожать?

— Да. В хрониках так говорится.

— Значит, эти женщины могли не бояться мужчин.

— Что-то я не заметил, чтобы ты очень боялась, — иронически заметил Шабис.

— Нет-нет, я не о том. Дэйма только мне и долбила: остерегайся мужчин, чтобы не забеременеть.

— Маара, ты как будто меня обвиняешь.

— Ты не можешь себе представить, что это значит, все время дрожать: осторожно, берегись, они сильнее тебя, они могут сделать тебе ребенка…

— Ну, конечно, мне трудно представить себя на месте женщины.

— Мне даже вообразить себе трудно, что это означает, не бояться встречи с мужчиной. Они совсем другими были, эти древние женщины, не такие, как мы. Они были свободными. Нам это недоступно. — Маара вспомнила о Кулике, о том, как он ее преследовал, о своей беспомощности.

Маара рассказала генералу о Кулике, о том, как она обрадовалась, когда из-за засухи кровотечения у нее прекратились. Рассказала, как боялась выходить из дому, чтобы не попасться ему на глаза в неблагоприятные периоды.

Столько горечи и ожесточения слышалось в ее голосе, когда она говорила о Кулике, что Шабис встал и зашагал по комнате. Потом вернулся на место, взял ее руки в свои.

— Маара, перестань. Здесь ты в полной безопасности, никто тебе не угрожает. — Он отпустил ее руки, несколько отстранился. — Странно, мы толкуем тут о страхе перед беременностью, когда все вокруг только о ней и мечтают. Если одна из наших женщин беременеет, сразу устраивается праздник, она оказывается в центре внимания, к ней няньку приставляют еще до рождения ребенка.

Что-то в его голосе заставило Маару спросить:

— Жена не смогла родить тебе детей?

— Нет.

— Но ты бы хотел?

— Да.

— Извини, Шабис.

Она подумала: «Родить бы ему ребенка!» — и сразу испугалась. Уже пробовала для Мерикса, и чем это завершилось?

— Нет, Маара, у меня не та ситуация, что у твоего Мерикса. У меня вообще-то есть ребенок. Но та женщина замужем, и ребенок растет в ее семье.

«Кругами ходим, — думала она. — Роди я ему ребенка — и вот я застряла в Чараде, и не видать мне севера».

Вскоре после этого Шабис пригласил Маару к себе домой. Жена его захотела с ней познакомиться.


12

Не слишком много видела Маара за время проживания при штабе Шабиса. Отчасти потому, что часовые не выпускали ее за пределы лагеря, отчасти из-за нежелания Шабиса, чтобы на нее обращали слишком много внимания. Теперь же она шагала на виду у всех рядом с генералом. Пройдя мимо уже знакомых ей руин, они дошли до района восстановленных домов, перед которыми даже торчали в пыльных садиках какие-то каменные изваяния. Перед домом, к которому они подошли, висел фонарь из прозрачных пластин цветного минерала, розового и беловато-дымчатого. В большом зале сразу за входом горят еще несколько фонарей, стены затянуты драпировками. Дверь из невиданного дерева, издающего пряный аромат, открывалась в помещение, напомнившее Мааре зал собраний ее общины в Хелопсе. Мебель здесь, однако, гораздо лучшего качества, а ковры на полу столь роскошные, что Мааре захотелось погладить каждый из них. Навстречу вышла женщина. Крупная, красивая, с зачесанными вверх и заколотыми на макушке серебристой пряжкой волосами. Неестественная, фальшивая улыбка, казалось, грозила расколоть ее голову надвое по линии рта. Хозяйка шумно приветствовала гостью.

— Так вот она какая, наша Маара! Наконец-то мы дождались ее. Давно уговариваю мужа привести тебя, но он так занят… Ну, ты это не хуже меня знаешь. — Резкая ядовитость улыбки проступила четче. Маара с неудовольствием думала о том, что в этом роскошном доме протекает жизнь Шабиса вне службы, когда он уходит из штаба, оставляя ее, Маару, в своем кабинете; вот здесь он, без сомнения, проводит ночи, с этой отвратительной особой.

Поверх штанов Мерикса Маара натянула коричневую «вечную» тунику, потому что эта женщина, жена Шабиса, выразила желание увидеть ткань, о которой слышала от мужа. Сразу начался ритуал ощупывания, аханья, сочувственного причитания по поводу «бедной Маары, носившей такую гадость долгие годы». И какая Маара храбрая. И что, когда Маара, в чем она, Панис, не сомневается, вскоре покинет эти края, неплохо бы эту вещь оставить им с Шабисом на долгую память.

Генерал чувствовал себя неуютно, но старательно подогревал на лице улыбку. Маара понимала, что этот вечер — нечто неизбежное, что следует вытерпеть. Во время обильного, но, по счастью, непродолжительного ужина глаза этой женщины, собственницы Шабиса, беспокойно перепрыгивали с Маары на мужа; она настораживалась всякий раз, когда происходил обмен репликами, когда кто-то из них открывал рот.

«Как все это глупо!» — думала Маара. Ее любовь и ревность, ее интимные переживания похоронены далеко на юге, в Хелопсе, где, если верить сообщениям беженцев, восточные пригороды давно уже выгорели дотла.

Сразу после ужина Шабис уверенно заявил, что Маара устала после тяжелого дня и что он ее проводит обратно. Панис забеспокоилась, заквохтала, и Маара принялась отнекиваться, уверяя, что путь недолог и она сама найдет дорогу. Маара видела, что Шабису не хочется отпускать ее без сопровождения, но Панис вцепилась в руку мужа всеми десятью когтями и заявила, что несколько минут вечерней прогулки для Маары, столько уже видевшей на своем недолгом веку, ничего не значат.

— Пароль — «Служба», если вдруг часовой остановит.

Ночь оказалась темной, небо затянули тучи сезона дождей. Маара спокойно шла по середине улицы, рассматривая дома, освещенные висящими возле них фонарями. Далее, в районе руин, фонарей уже не было, идти пришлось осторожно. Из тьмы к ней метнулась тень, и Маара уже собиралась произнести пароль, когда рот ей зажала сильная и вонючая рука, двое хеннов схватили ее за плечи и за ноги и поволокли куда-то в руины. Потом теней стало больше, больше стало и несущих ее рук. Через некоторое время ее ссадили наземь. Вокруг Маары столпились около полусотни солдат-хеннов. Ей завязали рот прочной, не слишком грязной тряпкой и повели быстрым шагом дальше, еще дальше, пока наконец она не оказалась в обширном лагере, состоявшем из глинобитных хижин и парусиновых палаток. Рот Мааре развязали, впихнули в лачугу, в угол поставили свечу и сказали, что здесь, в углу, хлеб и вода, а вскоре ее допросит генерал Израк.

Первая мысль, мелькнувшая в ее голове: она и Данн теперь во враждующих армиях. Вторая — ее мешок! Никогда Маара не разлучалась с мешком, от которого зависела ее жизнь. В нем все ее имущество. Два древних платья махонди. Два прелестных платья из Хелопса. Одежда Мерикса: полный костюм и рубаха, штаны от которой она надела вместе с коричневой «змеиной кожей». Расческа, щетка, мыло, зубная щетка. Мешок с монетами, подхваченный с палубы, на которую во время драки между солдатами Шабиса и пассажирами рухнула сбитая с ног судоводительница Хан. Не очень много, но ее кровное. Без этого у нее останутся лишь коричневая туника, штаны да легкие туфли из коры. Что ж, по крайней мере, она жива-здорова, не слишком напугана. Маара свалилась на низкую лежанку и проспала чуть ли не до вечера. Проснувшись, осмотрелась. Окно забрано решеткой, дверь заперта снаружи. Стены такие, что она могла бы за час-другой без особых усилий проделать в них дыру. В одном из углов дверь в туалет, там вода. Воспользовалась тем и другим, несколько освежилась, подошла к окну. Рыжая глина, саванна, какие-то лачуги, сараи да палатки. Вошел какой-то хенн, сообщил, что генерал Израк допросит ее завтра, а сейчас пора на пробежку. Маара обратила внимание на его взгляд: он вроде и смотрел на нее, но ее как будто не видел. Речь кажется монотонной, но в то же время отрывистой, неровной.

Они вышли на идущую сквозь лагерь на восток грунтовую дорогу, и Маара осмотрелась. Часовые чуть ли не у каждого сооружения. Штабы, склады, казармы? Кто знает. У каждого часового страшные — теперь она знала, что не обязательно только для владельца, — пулебросы. Хенн, который ее вывел, перешел на рысцу, она потрусила за ним. Разговаривать с ней он не пытался. Маара еще не вполне оправилась от усталости — ведь шагать пришлось всю ночь — и не вполне понимала смысл этих упражнений. Возможно, так у них заведено, пленные должны упражняться, и все тут. Пробежали лагерь, она устала и сказала об этом сопровождающему. Он остановился, развернулся на месте и порысил обратно. Как будто она взяла его за плечи и повернула в противоположную сторону. Вечерело, заходящее солнце раскатывало по земле длинные тени лагерных построек. В поле рядом с лагерем маршировали солдаты, офицеры рявкали команды. Очень похоже на то, что она наблюдала в лагере Шабиса. Не знай она чарад, эти выкрики ее бы испугали. Маара мысленно поблагодарила Шабиса за уроки местного языка.

Возле большого здания стояла группа хеннов. Все они враз повернули головы в ее сторону. Может быть, один из них сам генерал Израк? Вида все мужчины солидного. Что они думали о ней, женщине махонди, внешности необычной не только для них, но и для противников-агре тоже. Тут Маара заметила двоих, похожих на людей, изображенных на стене ее комнаты в штабе Шабиса, — стройных, высоких, изящных, непохожих на коренастых уродов хеннов. Очевидно, слуги или рабы.

Тот же хенн принес ей пищу. Поужинав, Маара улеглась, но сразу заснуть не удалось, в голове роились мысли. Чего им от нее надо? Опять размножение? Вполне вероятно, ведь рождаемость и у этих почти на нуле, каждая женщина рассматривается в первую очередь как рожальная машина. Женщина со всеми яйцами во чреве… Но о таких тонкостях хенны представления не имеют, об этом и Шабис не знал, пока она ему не рассказала. Маара решила, что, если ей придется лечь с хенном, она покончит с собой… Хотя, может, и не стоит… Столько пережить, столько вынести, и вдруг… Нет. Она не покончит с собой. Но и размножаться по их приказу тоже не будет. Надо рассчитать так, чтобы ее не оплодотворили. И Маара углубилась в планы, как избежать хотя бы оплодотворения. А потом она сбежит. Пленница наконец заснула, а когда проснулась, ей показалось, что она вновь в скальной деревне — из-за ощущения на теле скользкой ткани коричневой рубахи.

Когда за Маарой пришли, она уже подготовилась. Ее отвели к большому приземистому зданию, на которое она обратила внимание накануне. Стены глинобитные, кровля камышовая, пол внутри земляной, плотно утрамбованный. За длинным столом сидели два десятка одинаковых хеннов, все в одинаковой форме, каждый при какой-нибудь отличительной табличке на груди или на плече. У генерала, напротив которого ее усадили, на плече красная нашлепка. Волосы у всех как-то сально блестят. Жиром мажут, что ли? Маара приготовилась снова рассказывать о своих приключениях, но генерал спросил:

— Когда рожаешь?

— Я… никого не рожаю.

— Ты женщина генерала Шабиса.

— Нет. И никогда не была. Лица присутствующих отвернулись от нее и повернулись одно к другому. Переглянулись, значит. Похоже на удивление.

— И никогда не была. — Судя по интонации, это не вопрос, а констатация, но, похоже, ей все-таки следует ответить.

Удивительный голос: бесцветный, лишенный эмоций, ничего не выражающий.

— Тебе неправильно доложили.

— Мне неправильно доложили. Ты не женщина генерала Шабиса. Ты от него не беременна. Ты вообще не беременна.

Вновь вопрос, и Маара ответила:

— Нет. — И, сознавая, что шуток эти существа не понимают, все ж добавила: — Значит, вы захватили меня по ошибке и теперь можете отправить обратно.

— Мы не отправим тебя обратно. Мы тебя используем. От тебя будет польза. Ты будешь работать. Мы тебе дадим работу.

«По крайней мере, про деторождение молчит», — подумала Маара, а вслух сказала:

— Можно спросить?

Снова все медленно переглянулись.

— Можно спросить.

— А если бы во мне был ребенок генерала, что тогда?

— Он хороший генерал. Успешный генерал. Мы вырастили бы его ребенка нашим генералом.

— А для чего я вам?

— Это вопрос без разрешения.

— Прошу прощения.

— Но я отвечу. Ты знаешь два языка — чарад и махонди.

Она полагала, что теперь генерал поинтересуется ее историей, но он оказался нелюбопытным. Никто из них также не заинтересовался ее невиданной туникой и чудо-тканью, из которой эта одежда изготовлена.

— Я хочу еще спросить.

— Еще спросить можно.

— Генерал Шабис хотел заключить с вами мир. Он считает, что мир полезен всему Чараду.

— Об этом мы пока не говорим. Сначала тебе сообщат, чем ты будешь заниматься. Может быть, в армии. Язык махонди нам пригодится.

— Но у меня с собой не только одежды, даже гребенки нет. Может быть, прикажешь солдатам сходить к Шабису за моими вещами? — Она тут же пожалела о дурацкой шутке, но сдержаться не смогла.

— Глупый вопрос. Мы не собираемся устраивать рейд в тыл врага из-за твоих вещей.

Маара еще не знала, каких гадостей ей ожидать от этих хеннов, но уже поняла, что они редкие зануды.

— Почему генерал Шабис хочет мира?

— Он считает, что мир принесет пользу всем.

— Я хочу знать настоящую причину.

— Это и есть настоящая причина. Он говорит, что война идет уже двадцать лет и никто не сможет ее выиграть.

— Но мы их часто били.

— Однако четверка генералов все так же управляет своей территорией, а вы удерживаете свою территорию, и ничто не меняется.

— Это не так. — Генерал Израк, похоже, все-таки проявил эмоции, разволновался. Глаза его беспокойно задвигались. — Месяц назад мы захватили значительный участок территории. Траншеи, которые разделяли наш западный и их восточный фронт. Год назад мы захватили такой участок, как этот лагерь. И месяц назад снова вернули его. Мы потеряли тогда пятьсот солдат, а они потеряли четыреста.

— Вот-вот. Генерал Шабис считает, что солдаты гибнут зря, что их лучше занять чем-то другим.

— Чем — другим? — Генерал Израк все больше возбуждался, и все сидевшие за столом тоже забеспокоились.

— Города строить. Фермы. Реки чистить. Детей делать. Овощи выращивать.

Кулак генерала Израка грохнул по столу, и тут же врезались в столешницу и кулаки остальных присутствующих, точно таким же жестом.

— У нас пищи хватает. Мы ее захватываем у врага. И наше население выращивает много-много овощей.

Похоже, что Шабис заблуждался насчет возможности заключить перемирие. Жаль, не сообщить ему об этом. Маара вспомнила, что Шабис хотел внедрить шпиона в лагерь противника — и вот она в лагере противника. Но и хенны имели сейчас своего шпиона — в ее же лице. Ибо Маара могла им рассказать все, что знала. И она готова была это рассказать. Может быть, услышав, как все здорово организовано у неприятеля, как успешно правят страной четыре генерала, хенны изменят намерения. Если они вообще способны к изменениям.

Вошли двое высоких красавцев, «людей стены», принесли подносы. Рядом с ними расплывшиеся фигуры сидящих за столом хеннов показались еще более отталкивающими. Интересно, знали ли эти двое, что их предки когда-то, может тысячи лет назад, жили в прекрасном городе всего в ночи ходьбы отсюда, что их цивилизация, возможно, влияла на весь Ифрик?

Вошедшие поставили перед каждым из хеннов по миске, и началась трапеза. Пища здесь выглядела менее привлекательно, чем у Шабиса. Тут Маара заметила среди присутствующих женщин. Они отличались от мужчин лишь едва заметными буграми на груди. Жевали все медленно, сосредоточенно. Оба элегантных раба отступили к стене и замерли там в ожидании.

— Тебя покормят в твоей квартире, — сообщил Мааре генерал, прежде чем приступить к еде.

— Можно спросить?

Ее вопрос удивил всех присутствующих.

— Мы не разговариваем во время еды. На сегодня разговор окончен. Завтра, может быть, еще поговорим.

Солдат отвел Маару обратно в ее лачугу. По пути она пыталась с ним заговорить, но он лишь ответил:

— Тебе все скажут. — И больше ничего.

Принесли еду. Удрать. Как отсюда удрать? Скажем, станет она строевым солдатом… Снова пробежка, и снова генерал со штабными офицерами толкутся у входа. Если считать их нормальными людьми, то можно было бы сказать, что они ее вообще не заметили. Но Маара не считала хеннов нормальными людьми.

Утром принесли два комплекта военной формы, в обычной для хеннов буро-рыже-коричневой размазанной гамме оттенков. Куртка, брюки, шерстяной картуз с пристегивающимся к тулье козырьком. Две пары легких башмаков из коры, явно не предназначенных для долгих маршей и боевых вылазок. Зубочистки. Мыло. Небольшой заплечный мешок. Скорее всего стандартный набор женского снаряжения, потому что из большего мешка вывалился меньший, со стопкой тряпок и шнуром для их привязывания. Тут же Маара узнала, что генерал требует в соответствующее время представить ему доказательства того, что она не беременна.

— Ты больше не пленная. Дверь не запираю.

— Если я не пленная, значит, могу и в лагерь агре вернуться?.. — Нет, этого Маара вслух не произнесла. Вовремя сдержалась, сообразив, что мыслительный аппарат ее стража не осилил бы смысла шутки и он мигом понесся бы за разъяснениями к генералу.

Кровь для предъявления генералу ожидалась через четыре дня, а пока Маара принялась впитывать доступную информацию. Никто не обращал внимания на ее передвижения по лагерю — так, во всяком случае, ей казалось. Планировка лагеря поразила ее хаотичностью. То есть он состоял из упорядоченных, четко распланированных участков, но между собой эти участки никак не согласовывались и даже как будто друг другу противоречили. Аккуратно построенный палаточный городок с опрятными проходами между палатками врезался углом в какие-то сараи и склады, тоже согласованные друг с другом, но совершенно не учитывая, что находится на соседних территориях. Целый город, из одной части которого в соседнюю попасть порой сложно, а то и невозможно. Маара следовала по центральной тропе, направляясь к следующему компаунду, и эта центральная тропа вдруг утыкалась в стену, а то и в канаву. Тут и там торчали склады, резервуары для воды, в центре возвышалась сторожевая вышка… Центр, таким образом, отмечен, а вот окраины…

Как-то незаметно даже для самой себя оказалась Маара на ведущей на запад дороге, по которой ее пригнали в плен. Шагая по ней, Маара вдруг услышала сзади легкий перестук каблуков, обернулась — перед ней остановилась, как будто грациозно опустившись на дорогу с неба, молодая неантка.

— Дальше нельзя, — совсем нестрого произнесла она, предостерегающе подняв ладонь с узкими нежными пальцами.

Обратно зашагали вместе. Маара сообщила девушке, что хотела бы получить пишущие палочки и листки для письма, чтобы продолжать обучение, на что неантка покачала головой и заявила, что тяга к знаниям в этой армии вовсе не поощряется.

— Особенно среди неантов. Они боятся нас.

Проводив Маару до ее хижины, неантка сочувственно улыбнулась и удалилась, как будто не шагая, а танцуя.

Едва лишь у нее началось кровотечение, Маара сообщила об этом генералу. Снова появилась неантка, которой было велено убедиться собственными глазами.

— Но ведь я могла бы и палец порезать, — прошептала ей Маара и услышала в ответ такой же шепот:

— Ой, они такие дураки…

Неантка убежала к генералу с донесением, и вскоре Мааре сообщили, что на следующий день она приступит к занятиям по военному делу.

Оказалось, что не все новобранцы хенны. В сотне рекрутов, мужчин и женщин, было также несколько неантов, а около трети их принадлежали к неизвестному Мааре народу. Все невысокие, коренастые, крепкие, с желтоватой кожей. Торы — так они себя называли — поступили в армию хеннов добровольно, так как в их разоренных войной селениях трудно было прокормиться. С первого взгляда стало ясно, что высокие длинноногие неанты не смогут маршировать вместе с коротышками торами. Сформировали шесть взводов хеннов, три взвода торов и один — неантов. В этот взвод попала и Маара, ибо, хотя и не столь высокая, стройная и гибкая, как неанты, она оказалась лишь чуть-чуть меньше ростом, чем самый маленький из них.

Топать по пыльному плацу — занятие не столько трудное, сколько скучное и противное. Сержант-инструктор орал на новобранцев, гонял взад и вперед, коптил на солнце, валял в пыли, доводя до предела физической усталости. И здесь сказались расовые различия. Хенны переносили муштру лучше всех. Торы оказались в гораздо худшей форме, они тяжело дышали и еле стояли на ногах. Неанты же просто-напросто не выдерживали и теряли сознание. Вряд ли такого не случалось раньше, но почему-то каждый раз эта проблема заставала руководство учебного отряда врасплох. Со следующего дня взводы торов приступали к занятиям на два часа позже хеннов, а неанты появлялись на плацу еще через час. Месяц такой тренировки должен был превратить Маару и ее товарищей по обучению в солдат. Маара не видела в занятиях ничего страшного. В конце концов, солдат нужно учить, и их учили. А она стала солдатом. Хотя и надеялась, что ненадолго.

И снова изменения. Из ночного набега привели пленных. В хижину Маары затолкали четверых торов, а ее выкинули оттуда и направили в отряд, отбывающий на северную границу. Она ожидала услышать что-нибудь от генерала Израка, но не дождалась. Очевидно, интерес к ней иссяк.


13

Сначала маршировали по степи, в которой небольшими рощами росли шиповные деревья, но уже первую ночь провели на краю холмистой равнины, вместо рыжего суглинка покрытой темной волокнистой почвой. Ветер, дующий с севера им в лица, осыпал солдат черной пылью, и скоро все завязали лица, чтобы можно было хоть как-то дышать. Маршрут пролегал меж холмами, мимо редких деревенек торов. Наконец они вышли к линии сторожевых вышек, сооруженных на холмах. Каждая вышка отмечала центр лагеря, представлявшего собою фактически деревню, состоящую из глинобитных хижин, а не палаток. На место прибыли к закату, солнце полыхнуло по вышкам, по крышам домов и вершинам холмов и ушло. Быстро стемнело, на небе выступили затуманенные пылью звезды.

Солдат распределили по вышкам. Маара попала на самую удаленную. Далее к северу начиналась территория агре, подчиненная их генералу. Примерно в десяти днях пути находился город Шари. В отдалении виднелись огни костров противника. Там и Данн. Брат ее — враг ее. Что ж, ненадолго. Почему Маара так твердо верила, что ненадолго? Хотя бы потому, что все в последнее время течет, все меняется, ничто не длится долго. Ее толкают обстоятельства, опасности, ее принуждают делать одно, другое, третье… Хотя она уже слышала, что солдаты, посланные на границу, остаются на одном и том же месте годами.

Гарнизон поста составляют два взвода, двадцать человек, все торы и неанты. Хенны не любят службу на границе. Командир — женщина из народа торов, зовут ее Роз. Она выросла в казарме, можно сказать, что мать ее — армия. Управляет она своим хозяйством эффективно, все вокруг чисто, аккуратно. Маара получила в свое распоряжение хижину и несла службу наблюдателя, отлично ладя с напарниками. Роз учитывала склонности подчиненных при распределении обязанностей. Некоторые из них вообще не поднимались на вышку, а занимались хозяйством: собирали топливо, носили воду, ремонтировали дома, готовили пищу. Собственно, готовить много не приходилось. Раз в месяц прибывал на пост пеший обоз, носильщики которого доставляли продукты, но чаще всего ели они хлеб, сушеные фрукты, овощи. Иногда Роз отряжала пару-другую охотников за оленем или степной птицей, но дичи в округе в сухой сезон почти не встречалось. Вот уже третий сухой сезон проводила Маара вдали от скальной деревни.

Часто Маара находилась на вышке одна. По всем инструкциям наблюдателей должно быть двое, но, даже если они и дежурили вдвоем, второй обычно спал. На этом участке границы вот уже несколько лет царило полное спокойствие. От противника можно было ожидать в худшем случае лишь шпионов. Роз часто поднималась к Мааре, когда та дежурила на вышке. Их интерес друг к другу был взаимным. Мало помнила Роз о своей жизни до армии, которая окончилась в одиннадцать лет. Роз не просто служила в армии, она являлась ее частицей. Вся жизнь по распорядку, есть о чем думать и заботиться, но не о том, откуда добыть глоток воды или хоть что-то пожевать. Она жадно слушала рассказы Маары, переспрашивала, смеялась в ответ на реплики: «Ты ж ни одному моему слову не веришь!»

— Расскажи о доме с пауками. Расскажи о Речных городах, — просила Роз.

О небоходах она вообще никогда не слышала. Очень нравились Роз и рассказы о паводковой волне. Приятно было рассуждать о воде, когда ветер с севера хлестал в лицо песчаными вихрями.

Стоя одна на вышке, Маара вслушивалась в свист ветра, раскачивавшего ветхую конструкцию, в дробный перестук падающих к ее основанию принесенных ветром комьев земли. Под утро их накопится так много, что куча вырастет по плечи солдатам-торам или по пояс солдатам-неантам. Землю эту разгребали вокруг вышки, а когда начинался сезон дождей, в нее высаживали овощи, быстро созревавшие в плодородной почве. Маара вглядывалась в далекие огни, свои и чужие. Внизу пели свои. Раздавались пронзительные, хватающие за душу песни неантов, жалостливые причитания торов, отличающиеся замысловатой двусмысленностью. Иногда в тихие ночи песни от разных костров смешивались в причудливом перепеве, а северный ветер доносил клочки песен от вражеских костров.

Однажды ночью, выйдя в свободное от дежурства время, Маара заметила крадущуюся в темноте фигуру. Она прыгнула вперед и схватила перепуганное существо, вмиг занывшее и запричитавшее в ее хватке, опасливо косясь на поднесенный к его горлу нож.

— Умолкни, — приказала Маара. — Скажи-ка мне, что нового в Южной армии агре? Что слышно о генерале Шабисе?

— Ой, ничего я не знаю!

— А о тысыче Данне слышал?

— Нет-нет, понятия о таком не имею.

— И о своем секторе тоже ничего не знаешь?

— Знаю только, что ваша армия собирается в поход на Шари.

— Из-за этого ты сюда и приполз? Можешь передать своему начальству, что это ерунда. Проваливай. — И она толкнула его в сторону лагеря противника.

Маара рассказала о происшествии Роз, которая прикинула, стоит ли докладывать дальше, и решила, что не стоит. Вместо этого Роз собралась организовать свою разведывательную вылазку. Маара вызвалась отправиться в расположение противника в одиночку. Она показала Роз свою старую тунику, менявшую цвет, и предложила выбрать для разведки одну из ночей с пыльным ветром, под прикрытием которого легче будет добраться до вражеских костров. Роз рассматривала, щупала, мяла коричневую рубаху с таким же выражением лица, как и все до нее.

Маара натянула эту одежку поверх толстого белья, чтобы не замерзнуть ночью, и пустилась в путь. Ветер нес песок и пыль, шумел, свистел, гудел. Подойдя к костру поближе, Маара припала к земле, поползла. Сидевшие вокруг огня солдаты жевали что-то, пили, болтали на махонди и на чарад, шуровали в костре. В основном жаловались на скуку смертную и перемывали косточки друг другу и отсутствующим товарищам. Удалось, правда, услышать, что генерал Шабис вроде бы примет командование северной группой войск и центральной в Шари и что это всем им по вкусу.

— Нормальный парень, этот Шабис, с ним мы тут долго гнить не будем.

Потом разговор переключился на женщин.

Маару подмывало встать, выйти к ним и объявить, что она — помощник генерала Шабиса. Они, конечно, удивятся, обрадуются и доставят ее… Но Маара вовремя опомнилась. Доставят они ее в какие-нибудь кусты уже остывшей. Гурьба изголодавшихся по женскому телу здоровых мужиков… Да она и пикнуть не успеет! Нет, уж если дезертировать, то основательно подготовившись, запасшись провизией, водой, обойти своих, чужих и добежать… Куда? Вряд ли Шабис уже в Шари.

Маара замерла, когда один из солдат вдруг поднялся и отошел в ее направлении. Струйка мочи зажурчала чуть ли не у ее уха. Она разглядела в отблесках огня его лицо. Тосковал бедняга, должно быть, по дому. Потом он вернулся к костру. Беседа затихла, большинство солдат устроилось спать, двое караулили. С находящейся неподалеку вышки еще двое вглядывались туда, где находилась вышка Маары. Она осторожно отползла, поднялась, отряхнулась и направилась обратно. Домой. Ибо домом ее стал теперь пограничный пост бывшего противника. Она рассказала Роз о возможном переходе генерала Шабиса в Шари, поделилась и соображениями насчет сомнительной достоверности этой информации.

Молнии на горизонте ознаменовали окончание сухого сезона. Загремел гром, небеса разверзлись, хлынул ливень. Утром по всей местности струились ручейки. Иссохшая почва не сразу приняла влагу, но потом, как бы опомнившись, начала жадно всасывать воду, раздуваясь губкой, выбрасывая из себя траву и цветы. Среди цветов порхали и копошились птицы, шныряла мелкая живность. Роз с солдатами вышла сажать овощи. С вражеской стороны донеслась песня, и солдаты Роз затянули свою. Всю первую неделю пограничные линии враждующих сторон услаждали друг друга пением с утра до вечера. Солдаты голышом выбегали под дождь, плясали, прыгали, дурачились, растирались ладонями, перемазывались в грязи и снова ее смывали. Маара вынуждена была воздерживаться от этих плясок в голом виде, ибо никто не должен был видеть ее пояса с монетами. Маару дразнили, и она выдумала себе оправдание, рассказав, что ее воспитали так, что она тела своего никому, кроме мужа, не показывала. Это признание вызвало новые взрывы хохота.

Роз потихоньку прокралась к постели Маары и, осыпая ту нежными словами, попросила ее принять, приласкать.

— Я не нравлюсь тебе, Маара?

Роз нравилась Мааре, она с удовольствием раскрыла бы ей объятия, прижалась бы к ней, но не отважилась.

Роз стояла на коленях у кровати, а Маара держала ее руки в своих и рассказывала о муже, Мериксе, которого, наверное, уже не было в живых, о том, как она хранит ему верность и не хочет, чтобы кто-то еще к ней прикасался.

Эта романтическая история заставила Роз еще больше полюбить Маару, странную, чистую женщину, хранящую верность покойному мужу. Роз рассказала о мании Маары солдатам, и все, и женщины и мужчины, зауважали ее еще больше.

Собственно, то, что Маара рассказывала Роз, не было полной ложью. Она не разрешала себе вспоминать Хелопс, думать о возможной смерти Мерикса, но часто ощущала его в себе. Оставшись одна, лежа в постели, она отдавалась его образу; не думая о нем, чувствовала на себе его мягкую, добрую тень.

Стоя на вышке и вглядываясь в дали, Маара считала дни. Уже полгода она обживает эту вышку. Через полгода положено их подменить, но доставщики провианта о смене не заикаются. Когда спрашиваешь их, какие новости рассказывают о слухах, будто бы на севере неспокойно. Вроде бы там переворот случился или бунт. В общем, где-то что-то неспокойно. В слухах о дрязгах ничего нового. О генерале Шабисе слышно, что он поссорился с остальными — вернее, все четыре генерала повздорили. Откуда слухи? Да кто знает… все говорят… Шпионы, что ли, донесли. А тысыч Данн? Слышал кто-нибудь о таком? Раз ее спросили: «Может быть, генерал Данн?» — «Генерал!..» — «Ну, субгенерал, генерал при генерале, как бы помощник, генерал-стажер…»

В дождливый сезон жизнь на посту намного приятней. Крестьяне привозили продукты, заламывали бешеные цены, солдаты с ними торговались, цены сбивали. Роз внимательно следила за крестьянами, к которым нередко примазывались шпионы. От одного из таких подозрительных типов Маара узнала, что генерал Шабис прибыл в Шари для противодействия ожидаемому восстанию хеннов.

Дождливый сезон продолжался с перерывами. Цветы, высыпавшие после первого дождя, отцвели, исчезли, но трава по-прежнему покрывала почву зеленым ковром. С холмов спускались олени, прибегали кролики и заканчивали дни свои в солдатских котлах. Как и в любой местности, где дождь означал жизнь, здешний календарь опирался на дождливые сезоны. Прошлый сезон был хорош, очень хорош, дамбы по край, едва держались; позапрошлый не удался, а до этого выдалась парочка неплохих, весьма неплохих сезонов… А вот еще раньше… И каждый думал: а что принесет следующий год?

Маара стояла на вышке и, прищурившись, смотрела на север. Почти год прошел. Даже больше года. Наверняка там ее все забыли. Сухой сезон, черная земля посерела, но еще не высохла настолько, чтобы превратиться в пыль, вздымаемую в воздух даже самым легким ветерком.


14

Затем, совершенно неожиданно — ибо слухам никто не верил, — прибыл гонец с сообщением, что армия пройдет здесь на север и что их, передовых наблюдателей, захватят с собой. Надлежало подготовиться. Вытащили из запасников пулебросы. С опаской вычистили их — все знали, что эти штуки взрываются ни с того ни с сего в руках владельцев. Проверили запасы взрывчатого порошка для этого оружия. Главное же — приготовили мешки с одеждой и едой, наточили ножи.

И вот горизонт на юге ожил, и на них надвинулась армия хеннов. Большая армия, в десять тысяч, и шла она шесть часов, и отдыхала два, и снова шла, и через шесть часов опять останавливалась на отдых — и так день и ночь, десять дней кряду. Высокая полная луна освещала землю, но пыль, вздымаемая десятью тысячами пар ног, затмевала ее свет. Роз шагала рядом с Маарой и болтала о том, как хорошо будет в Шари, и о том, что еще ни разу ей не приходилось двигаться вместе с армией на штурм города. Маара приглядывалась к обстановке и размышляла, как ей получше удрать. Когда с очередной возвышенности вдруг открылся вид на башни и купола Шари, войско замерло, и почти тут же из тысяч глоток вырвался дружный торжествующий вопль. Все думали о богатой добыче. Маара удивлялась: где же армия агре? В ее голове выкристаллизовалась очевидная истина, и она удивлялась, неужели генерал Израк не замечает очевидного? Если город оставлен без защиты, если противнику позволяют без помех в него войти, значит, там ждет ловушка. Войска генерала Шабиса могли скрываться за холмами, окружавшими город со всех сторон. И сама она — лишь мелкий зверек, которому стоило бы подумать о спасении шкуры. Но куда денешься из колонны на марше? И Маара в составе армии хеннов вошла в Шари, улицы которого поражали величием. И здесь они не увидели никого, кроме спасавшихся бегством обитателей, прятавшихся в дома, в лавки, в сараи, иные даже на деревья карабкались. Голова колонны высунулась на центральную площадь. Армия остановилась. Возможно, генерал Израк только теперь сообразил, что попал в ловушку, и прикидывал, то ли ему отступить, то ли искать противника и драться. Задумывались и солдаты. Армия, не вступавшая в настоящую битву на протяжении уже нескольких лет, запаниковала. Маара увидела, что ее час настал. Строй рассыпался, солдаты кинулись в боковые улицы, в проулки, в сады и дома, разрываясь между страхом и жаждой наживы. Маара вбежала в лавку, стянула форменную куртку армии хеннов со знаками различия, натянула «вечную» коричневую рубаху, вытащенную со дна мешка, выпрыгнула на улицу и смешалась с толпой беженцев, устремившейся на север. Войска Шабиса, охватившие город клещами, беспрепятственно пропускали их, офицеры кричали вслед:

— Идите на Карас, скоро вернетесь!.. По дороге вас накормят! — Но мало кто их слышал, все стремились как можно скорее оказаться подальше от Шари. Уже вовсю циркулировали ужасающие истории об убийствах, грабежах, изнасилованиях.

Маара вовсе не стремилась в Карас. Она выскочила из толпы возле большого шиповного дерева, под которым стояла группа офицеров-агре. Помня, что она больше не солдат, а беззащитная беженка, молодая женщина, Маара заскочила за какую-то будку, вытащила из пояса золотую монету и, сжав ее в кулаке, подошла к офицерам.

— Мне нужен генерал Шабис.

Реакция оказалась такой, какой она и ждала: удивление и недоверие, сменившиеся дружным ржанием.

— Он знает меня.

— Да ну!

— Генерал Данн здесь? — рискнула она.

— И он тоже тебя знает?

— Да, представьте себе.

Уверенность этой молодой женщины, а также то, что она, как Данн и Шабис, была махонди, чуть было не подвигли воинов на следующий вопрос, но веселость преодолела. Все снова заржали, а один из офицеров схватил Маару за руку и потащил за собой в пустующую чайхану. Но прежде, чем он успел задрать ее рубаху и приступить к штанам, Маара сунула ему под нос золотую монету.

— Получишь, если доставишь меня к Шабису или Данну. И я не скажу им, что ты собирался меня изнасиловать.

Ее уверенность и спокойствие убеждали больше, чем вид монеты.

— Я на службе, — проворчал офицер.

— Оно и заметно, — усмехнулась Маара.

Он явно растерялся. Слишком много вариантов: изнасиловать эту женщину, отнять монету, прислушаться к тому, что она говорит…

— Подожди.

Офицер вернулся к товарищам, о чем-то с ними потолковал, и физиономии их посерьезнели. К Мааре он вернулся бегом и, не замедляя шага, махнул ей рукой.

— Побежали!

Бежали они по все более широким улицам и остановились перед большим зданием с наружной охраной.

— Шабис сейчас с другой стороны города. Здесь Данн. — Офицер протянул руку, и Маара вложила в его ладонь золотой. — Не забудь сказать генералу Данну, кто тебя привел. — И он понесся обратно.

Она поднялась по ступеням широкой лестницы и обратилась к часовым:

— Я сестра генерала Данна.

Часовые всмотрелись в ее лицо. Один из них вошел внутрь, другой хмуро переводил взгляд с лица Маары на ее запыленное одеяние, как будто примеряя эту жалкую беженку к большому начальнику.

Маару ввели внутрь, повели по коридорам, где сновало множество солдат и офицеров, открыли перед ней дверь в какую-то боковую комнату, где у окна стоял молодой офицер, сразу показавшийся ей знакомым.

— Где генерал Данн? — спросила Маара и поняла, что Данн перед нею.

Брат повернулся к ней и спросил, как будто обвиняя:

— Где ты была, Маара?

Она рухнула в кресло, засмеялась, тут же заплакала, закрылась ладонями, а Данн продолжал недовольно:

— Маара, мы уж боялись, что тебя нет в живых. — Его любящий голос, полный беспокойства за сестру, заверял: «Ты дома, Маара». — Что ж, теперь можно двигаться на север.

Она снова засмеялась.

— Ох, Данн, мне тебя так не хватало…

Она подняла на него смеющиеся глаза. Они перешли на махонди, которого, как поняла Маара, ей тоже не хватало. Она как будто возвращалась к себе, в себя.

Маара встала, Данн обнял ее. Глаза его наполнились слезами.

— Ох, Маара, как тяжело мне было без тебя.

Сидевший в сторонке молодой человек еле слышно фыркнул, встал и направился к двери. Данн догнал его, придержал, пробормотал как-то не то укоризненно, не то оправдываясь:

— Это моя сестра…

Молодой человек повел плечом, стряхивая руку Данна, вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь. Маара и Данн сели рядом, держась за руки, глядя в глаза друг другу. Она видела, как изменился брат, видела, что он превратился из загнанного зверька, боявшегося всего вокруг, в уверенного, сильного молодого человека.

— Шабис выслал по твоим следам шпионов, но они почему-то решили, что ты погибла.

Она рассказала о своих приключениях, он внимательно выслушал.

— Что ж, Маара, теперь можно двигаться дальше. Я не верил, что ты умерла. Потому и не ушел один.

— Но ты же генерал, ты не можешь просто взять и уйти!

Данн засмеялся, встал, принялся вышагивать энергичным пружинистым шагом, не в силах сдержать радостное возбуждение.

— Ну, не совсем генерал. Генерал-стажер. И вообще, наплевать мне на мое генеральство. Какое тебе до всего этого дело? Шабис относится ко мне благосклонно. Он говорит, что я ему как родной. Но война эта — идиотская затея. И она мне надоела.

Данн объяснил Мааре план агре. Войска генерала Израка следует запереть в Шари и уничтожить. Затем армия направится на земли хеннов, дойдет до их штаб-квартиры и займет всю южную часть территории. Вскоре весь Чарад подпадет под контроль четверки генералов. И войне конец. Данн скептически усмехнулся.

— Кабан, попавший в ловушку, опасен. Его надо уничтожить.

— Опять резня, — задумчиво проговорила Маара.

— Ну и что? Кому этих хеннов жалко?

— Там ведь не только хенны. Неанты и торы. Хенны их захватили в плен и силком загнали в армию.

— Маара, это не наше дело.

— Почему вообще Шабис согласился на такой план? Дурацкий план. Хеннов можно было и не впускать в город.

— А он и не соглашался. Но он оказался в меньшинстве. Не забывай, что генералов четверо. Шабис как раз хотел встретить хеннов южнее. А остальные трое решили заманить их в ловушку.

— Хотели устроить резню.

— Именно так.

— Мне надо повидаться с Шабисом, Данн. Он был добр ко мне. Он меня многому научил.

— Да и меня тоже. Но, Маара, не забывай, что мы пленники. Во всяком случае, ты. Не ждешь же ты от Шабиса, чтобы он нас благословил на бегство?

— А почему бы и нет? Он мог бы…

— Нет-нет. На меня возлагают слишком большие надежды. Меня готовят на место Шабиса, когда он станет верховным главнокомандующим. В меня слишком много вложено. И ты думаешь, они выкинут все это дракону под хвост?

— Ну и что нам теперь делать?

— Прежде всего добраться до Караса.

— А потом?

— В Северные земли. День ходьбы от Караса. А там мы будем в безопасности.

— Но сначала надо добраться до Караса.

— И это самое сложное.

Снаружи донесся шум, мимо здания беспорядочной толпой понеслись беженцы. Чтобы можно было слышать друг друга, Данн закрыл большое, от пола до потолка, окно, сделанное из толстого стекла. Стекло Маара уже видела в доме Шабиса, но тогда было темно и она толком не разобралась в свойствах этого материала. Знала она, что стекло хрупкое.

Она подумала, что, видно, очень уверены были в своей безопасности жители Шари, раз позволяли себе иметь в домах такие стекла. Что ж, теперь эта их уверенность, мягко говоря, поколебалась.

Маара и Данн принялись обсуждать детали плана. Как всегда, тщательно. Они хорошо усвоили, что мельчайшая оплошность может все погубить.

Прежде всего, Данн не мог просто так, ни с того ни с сего, отправиться в путь по северной дороге. Следовало сперва переодеться. Кроме того, очень уж примечательны они оба с виду. Данн подвел Маару к стене с окном, ведущим в сад. Вернее, так сначала подумала Маара. Оказалось же, что стекло этого окна показывало дерево, находившееся сзади, за другим окном. И еще стекло этого окна показывало их обоих. Маара хотела рассмотреть это странное окно подробнее, ближе, но Данн торопил сестру. В окне заметно было, насколько они похожи. С тех пор как Маара видела брата в последний раз, Данн вырос чуть ли не на шесть дюймов: стройный, но мускулистый, сильный, просто красавец на фоне зеленого дерева. И он улыбался ее изображению в стекле.

— Глянь, Маара, да ты у нас красотка. Берегись мужиков, чуть зазеваешься — и готово!

— Да уж чуть было не зазевалась. — Она рассказала ему, что произошло. — Но я откупилась. Подумать только, мы ведь могли и не захватить из скальной деревни золото!

— Да. Хорошо, что захватили. Сколько монет у тебя осталось?

— Пятнадцать.

— А у меня шесть, если не считать… — Он показал на свой пояс. — Как окажемся в безопасности, надо будет вынуть. Зудят. Зато надежно.

Во что же им одеться?

Данн подошел к шкафу и вытащил старый мешок Маары.

— Таскал с собой именно потому, что не верил, что ты можешь умереть. А теперь он нам поможет.

Маара вынула из мешка две рубахи, наряд рабов.

— Штаны свои не забудь снять. — Она стащила форменные штаны армии хеннов, осталась в рубахе, достающей до колен. — Это тоже, — Данн ткнул в рубаху. — Народ заинтересуется.

Она стеснялась. Брат заметил это, отвернулся, и Маара сменила рубаху на рабскую, которую невозможно отстирать добела.

В дверь постучали. Данн приоткрыл ее. Снаружи донесся гул голосов. Ему что-то доложили.

— Ладно, разберусь, — ответил о